Nachahmung des Alterthums.

Das Mittel, die Philologie, macht dem Philologen die Nachahmung unmöglich. Kennen ohne können.

Daher: entweder rein historisch geworden —
oder die Philologie zu Grunde gegangen (Schiller).

Selbst die historische Erkenntniss des Alterthums ist vermittelt durch die Reproduction, die Nachahmung.

Das Goethische Griechenthum (die griechische in der Kunst auf den moralischen Menschen übertragen).

Das griechische Alterthum als classische Beispielsammlung für die Erklärung unsrer ganzen Cultur und ihrer Entwicklung. Es ist ein Mittel uns zu verstehen, unsre Zeit zu richten und dadurch zu überwinden.

Das pessimistische Fundament unsrer Cultur.

Socrates, um es nur zu bekennen, steht mir so nahe, dass ich fast immer einen Kampf mit ihm kämpfe.

Wissenschaft und Weisheit im Kampfe.

Wissenschaft (NB. bevor sie Gewohnheit und Instinkt ist) entsteht

Wodurch unterscheidet sich dieser Trieb zur Wissenschaft vom Triebe überhaupt etwas zu lernen und anzunehmen? Nur durch den geringeren Grad des Egoismus oder die weitere Spannung desselben. Einmal ein Sich-verlieren in die Dinge. Zweitens eine über das Individuum ausgedehnte Selbstsucht.

Weisheit zeigt sich

Wissenschaft und Weisheit im Kampfe,
dargestellt an den ältern griechischen Philosophen.

Es giebt auch eine Art, diese Geschichte zu erzählen, ironisch und voll Trauer. Ich will jedenfalls den ernsthaftgleichmässigen Ton vermeiden.

Socrates wirft das Ganze um, in einem Augenblick, wo es sich der Wahrheit noch am meisten genähert hatte; das ist besonders ironisch.

Alles auf dem Hintergrund des Mythos aufzumalen. Dessen grenzenlose Unsicherheit und Wogen. Man sehnt sich nach Sicherem.

Nur wohin der Strahl des Mythus fällt, da leuchtet das Leben des Griechen; sonst ist es düster. Nun berauben sich diese Philosophen des Mythus; also wie halten sie es in dieser Düsterkeit aus? —

Das Individuum, welches auf sich selbst stehen will. Da braucht es letzte Erkenntnisse, Philosophie. Die andern Menschen brauchen langsam anwachsende Wissenschaft.

Oder vielmehr: es ist ein Glaube nöthig, solche letzte Erkenntnisse zu besitzen. Einen solchen Grad von Gläubigkeit für das eigene Erkennen wird es nie wieder geben, wie ihn jene alten Griechen besaßen: aber die Schwierigkeit und Gefahr des Erkennens stand ihnen noch nicht vor der Seele; sie hatten einen handfesten Glauben an sich, mit dem sie alle ihre Nachbarn und Vorgänger niederwarfen. Das Glück im Besitz der Wahrheit war nie größer auf der Welt, aber auch nie die Härte, der Übermuth, das Tyrannische. In seinen geheimen Wünschen war jeder Grieche Tyrann; und überhaupt jeder war es, der es sein konnte, vielleicht mit Ausnahme des Solon, nach seinen eigenen Gedichten zu schließen.

Auch die Unabhängigkeit ist nur scheinbar: zuletzt knüpft jeder an seinen Vorgänger an. Phantasma an Phantasma. Es ist komisch, alles so ernst zu nehmen.

Die ganze ältere Philosophie als curioser Irrgarten-Gang der Vernunft. Es ist eine Traum- und Märchentonart anzustimmen.

Aristoteles in seinem aesthetischen Urtheil.

gegen Empedocles.
in Betreff der Tragödie.
Demosthenes.
Thucydides.
bildende Kunst.
Musik.

Nebeneinander geht die Entwicklung der griechischen Musik und Philosophie. Vergleich beider, insofern beide Aussagen machen über das hellenische Wesen. Die Musik freilich nur aus ihrem Niederschlag als Lyrik uns bekannt.

Alles Vergleichen von Personen ist schief und dumm.

Die Philosophien sind Hadesschatten gegenüber dem griechischen Leben: sie spiegeln es wieder, aber wie auf einer Rauchwolke.

Hinter solchen Menschen muss man her sein, bis sie wieder von einem Dichter nachgeschaffen sind: die ergänzende Phantasie Vieler muss hier arbeiten.

Sie sind zu selten, als dass man sie laufen lassen könnte. Das wenige, was sich mit Kritik und Umdrehen und Ausschütteln jeder Notiz erreichen lässt!

Erzählung:

Es hängt so viel von der Entwicklung der griechischen Cultur ab, da unsre ganze abendländische Welt daher ihre Antriebe bekommen hat: das Verhängniß wollte, daß das jüngere und entartete Griechenthum am meisten historische Kraft gezeigt hat. Darüber ist das ältere Griechenthum immer falsch beurtheilt worden. Das jüngere muß man genau kennen, um es von dem älteren zu unterscheiden.

Es giebt noch sehr viele Möglichkeiten, die noch gar nicht entdeckt sind: weil die Griechen sie nicht entdeckt haben. Andere haben die Griechen entdeckt und später wieder verdeckt.

Diese Philosophen beweisen, welche Gefahren die griechische Cultur in sich schloß:

Diese Philosophen zeigen die Lebenskraft jener Cultur, die ihre eigenen Corrective erzeugt.

Wie stirbt diese Zeit ab? Unnatürlich. Wo stecken denn nur die Keime des Verderbens?

Die Flucht der Besseren aus der Welt war ein großes Unglück. Von Sokrates an: das Individuum nahm sich zu wichtig mit einem Male.

Die Pest kam hinzu, für Athen.

Dann ging man an den Perserkriegen zu Grunde. Die Gefahr war zu groß und der Sieg zu außerordentlich.

Der Tod der großen musikalischen Lyrik und der Philosophie.

Sokrates ist die Rache für Thersites: der herrliche Achill schlug den häßlichen Volksmann Thersites todt, vor Zorn über seine Worte bei Pentesileas Tode; der häßliche Volksmann Sokrates schlug die Auktorität des herrlichen Mythus in Griechenland todt.

Die ältere griechische Philosophie ist die Philosophie von lauter Staatsmännern. Wie elend steht es mit unsern Staatsmännern! Das unterscheidet übrigens die Vorsokratiker und die Nachsokratiker am meisten.

Bei ihnen hat man nicht “die garstige Pretension auf Glück” wie von Socrates ab. Es dreht sich doch nicht alles um den Zustand ihrer Seele: denn über den denkt man nicht ohne Gefahr nach. Später wurde das des Apoll mißverstanden.

Auch schwätzten und schimpften sie nicht so, auch schrieben sie nicht.

Das geschwächte Griechenthum, romanisirt, vergröbert, decorativ geworden, dann als decorative Cultur vom geschwächten Christenthum als Bundesgenosse acceptirt, mit Gewalt verbreitet unter uncivilisirten Völkern—das ist die Geschichte der abendländischen Cultur. Das Kunststück ist geleistet, und das Griechische und das Pfäffische zusammengebracht.

Ich will Schopenhauer Wagner und das ältere Griechenthum zusammenrechnen: es giebt einen Blick auf eine herrliche Cultur.

Vergleichung der älteren Philosophie mit der nachsokratischen.

Die dreigegliederte Geschichte des Dithyrambus:

1 der arionische—daraus die ältere Tragödie
2 der agonale Staats-Dithyramb—parallel die zahme Tragödie
3 der mimetische, genialisch-wüst.

Mehrfach ist bei den Griechen eine ältere Form die höhere z. B. beim Dithyramb und der Tragödie. Die Gefahr der Griechen lag im Virtuosenthum aller Art; mit Sokrates beginnen die Lebensvirtuosen, Socrates, der neuere Dithyramb, die neuere Tragödie, die Erfindung des Rhetors!

Der Rhetor ist eine griechische Erfindung! der späteren Zeit. Sie haben die “Form an sich” erfunden (und auch den Philosophen dazu).

Wie ist der Kampf Plato’s gegen die Rhetorik zu verstehen? Er beneidet ihren Einfluss.

Das ältere Griechenthum hat seine Kräfte in der Reihe von Philosophen offenbart. Mit Socrates bricht diese Offenbarung ab: er versucht sich selbst zu erzeugen und alle Tradition abzuweisen.

Meine allgemeine Aufgabe: zu zeigen, wie Leben Philosophie und Kunst ein tieferes und verwandtschaftliches Verhältniss zu einander haben können, ohne dass die Philosophie flach ist und das Leben des Philosophen lügenhaft wird.

Herrlich ist, dass die alten Philosophen so frei leben konnten, ohne dabei zu Narren und Virtuosen zu werden. Die Freiheit des Individuums war unermesslich gross.

Der falsche Gegensatz von vita practica und contemplativa ist asiatisch. Die Griechen verstanden es besser.

Man kann diese älteren Philosophen darstellen als solche, die die griechische Luft und Sitte als Bann und Schranke fühlen: also Selbstbefreier (Kampf des Heraclit gegen Homer und Hesiod, Pythagoras gegen die Verweltlichung, alle gegen den Mythus, besonders Democrit). Sie haben eine Lücke in ihrer Natur, gegenüber dem griechischen Künstler und wohl auch Staatsmann.

Ich fasse sie wie die Vorläufer einer Reformation der Griechen: aber nicht des Socrates. Vielmehr kam ihre Reformation nicht, bei Pythagoras blieb es sectenhaft. Eine Gruppe von Erscheinungen tragen alle diesen Reformations-Geist—die Entwicklung der Tragödie. Der misslungene Reformator ist Empedocles; als es ihm misslang, blieb nur noch Socrates übrig. So ist die Feindschaft des Aristoteles gegen Empedocles sehr begreiflich.

Empedocles—Freistaat—Umänderung des Lebens—volksthümliche Reform—Versuch mit Hülfe der grossen hellenischen Feste. —

Die Tragödie war ebenfalls ein Mittel. Pindar?

Sie haben ihren Philosophen und Reformator nicht gefunden, man vergleiche Plato: der ist durch Socrates abgelenkt. Versuch einer Characteristik Platos ohne Socrates. Tragödie—tiefe Auffassung der Liebe—reine Natur—keine fanatische Abkehr: offenbar waren die Griechen im Begriff einen noch höheren Typus des Menschen zu finden, als die früheren waren; da schnitt die Scheere dazwischen. Es bleibt beim tragischen Zeitalter der Griechen.

1. Bild der Hellenen hinsichtlich ihrer Gefahren und Verderbnisse.
2. Gegenbild der tragischen Strömungen dagegen. Neue Deutung des Mythus.
3. Die Ansätze zu Reformatoren. Versuche das Weltbild zu gewinnen.
4. Die Entscheidung—Sokrates. Der abgelenkte Plato.

Die Leidenschaft bei Mimnermus, der Hass gegen das Alter.

Die tiefe Melancholie bei Pindar: nur wenn ein Strahl von oben kommt, leuchtet das Menschenleben.

Die Welt vom Leiden aus zu verstehen ist das Tragische in der Tragödie.

Thales—das Unmythische.

Anaximander—Vergehen und Entstehen in der Natur moralisch als Schuld und Strafe.

Heraclit—Gesetzmässigkeit und Gerechtigkeit in der Welt.

Parmenides—die andere Welt hinter dieser; diese als Problem.

Anaxagoras—Weltenbaumeister.

Empedocles—blinde Liebe und blinder Hass; das tief Unvernünftige im Vernünftigsten der Welt.

Democrit—die Welt ist ganz ohne Vernunft und Trieb, zusammengeschüttelt. Alle Götter und Mythen unnütz.

Socrates: da bleibt mir nichts als ich mir selbst; Angst um sich selbst wird die Seele der Philosophie.

Plato’s Versuch, alles zu Ende zu denken und der Erlöser zu sein.

Es sind die Personen zu schildern: so wie ich Heraclit geschildert habe. Das Historische mit hineinzuflechten.

In der ganzen Welt herrscht die Allmählichkeit, bei den Griechen geht es schnell vorwärts, aber auch furchtbar schnell abwärts. Als der hellenische Genius seine höchsten Typen erschöpft hatte, da sank der Grieche auf das Geschwindeste. Es musste nur einmal eine Unterbrechung eintreten, und die grosse Lebensform nicht mehr ausgefüllt werden: sofort war es vorbei;

gerade wie bei der Tragödie. Ein einziger mächtiger Querkopf wie Socrates—da war der Riss unheilbar. In ihm vollzieht sich die Selbstzerstörung der Griechen. Ich glaube, es macht, dass er der Sohn eines Bildhauers war.

Wenn einmal diese bildenden Künste reden würden, sie würden uns oberflächlich erscheinen; in Socrates, dem Sohne des Bildhauers, kam ihre Oberflächlichkeit heraus.

Die Menschen sind witziger geworden während des Mittelalters; das Rechnen nach zwei Maassen, die Spitzfindigkeit des Gewissens, die Auslegung der Schrift sind die Mittel gewesen. Diese Art Schärfung des Geistes durch den Druck einer Hierarchie und Theologie fehlte dem Alterthum. Vielmehr sind die Griechen umgekehrt unter der grossen Freiheit des Gedankens vielgläubisch und flach gewesen, man fing nach Belieben an und hörte nach Belieben auf, etwas zu glauben. Dafür fehlt ihnen die Lust am verdrehten Scharfsinn, und damit die beliebteste Art Witz aus der neueren Zeit. Die Griechen waren wenig witzig; darum hat man solches Aufheben von der Ironie des Socrates gemacht. Ich finde Plato darin oft etwas täppisch.

Die Griechen waren mit Empedocles und Democrit auf dem besten Weg die menschliche Existenz, ihre Unvernunft, ihr Leiden richtig zu taxiren; dazu sind sie nie gelangt, Dank Socrates. Der unbefangene Blick auf die Menschen fehlt allen Sokratikern, die greuliche Abstracta “das Gute, das Gerechte” im Kopf haben. Man lese Schopenhauer und frage sich, warum es den Alten an einem solchen Tief- und Freiblick gefehlt hat—haben müsste? Das sehe ich nicht ein. Im Gegentheil. Sie verlieren durch Socrates die Unbefangenheit. Ihre Mythen und Tragödien sind viel weiser als die Ethiken Plato’s und Aristoteles’; und ihre, “stoischen und epikurischen” Menschen sind arm, gegen ihre älteren Dichter und Staatsmänner.

Socrates’ Wirkung:

1) er zerstörte die Unbefangenheit des ethischen Urtheils,
2) vernichtete die Wissenschaft,
3) hatte keinen Sinn für die Kunst,
4) riss das Individuum heraus aus dem historischen Verbande,
5) dialectische Rederei und Geschwätzigkeit befördert.

Ich glaube nicht mehr an die “naturgemässe Entwicklung” der Griechen: sie waren viel zu begabt, um in jener schrittweisen Manier, allmählich zu sein, wie es der Stein und die Dummheit sind. Die Perserkriege sind das nationale Unglück: der Erfolg war zu gross, alle schlimmen Triebe brachen heraus, das tyrannische Gelüst ganz Hellas zu beherrschen wandelte einzelne Männer und einzelne Städte an. Mit der Herrschaft von Athen (auf geistigem Gebiete) sind eine Menge Kräfte erdrückt worden; man denke nur, wie unproductiv Athen für Philosophie lange Zeit war. Pindar wäre als Athener nicht möglich gewesen. Simonides zeigt es. Und Empedocles wäre es auch nicht, Heraclit nicht. Alle grossen Musiker kommen fast von Aussen. Die athenische Tragödie ist nicht die höchste Form, die man denken könnte. Den Helden derselben fehlt doch das Pindarische gar zu sehr. Überhaupt: wie grässlich war es, dass der Kampf gerade zwischen Sparta und Athen ausbrechen musste—das kann gar nicht tief genug betrachtet werden. Die geistige Herrschaft Athens war die Verhinderung jener Reformation. Man muss sich einmal dahinein denken, wo diese Herrschaft noch gar nicht da war: nothwendig war sie nicht, sie wurde es erst in Folge der Perserkriege, d. h. erst, nachdem es die physische politische Macht zeigte. Milet war z. B. viel begabter, Agrigent auch.

Der Tyrann, der thun kann wozu er Lust hat, d. h. der Grieche, der durch keine Gewalt in Schranken gehalten wird, ist ein ganz maassloses Wesen: “er stürzt die Gebräuche des Vaterlands um, thut den Weibern Gewalt an und tödtet Menschen nach Willkür.” Ebenso zügellos ist der tyrannische Freigeist, vor dem die Griechen ebenfalls Angst haben. Königshass—Zeichen der demokratischen Gesinnung. Ich glaube: die Reformation wäre möglich gewesen, wenn ein Tyrann ein Empedocles gewesen wäre.

Plato sprach mit seiner Forderung des Philosophen auf dem Throne einen ehemals möglichen Gedanken aus: er fand den Einfall, nachdem die Zeit, ihn zu verwirklichen, vorüber war. Periander? —

Ohne den Tyrannen Pisistratus hätten die Athener keine Tragödie gehabt: denn Solon war dagegen, aber die Lust daran war einmal geweckt. Was wollte Pisistratus mit diesen grossen Trauer-erregungen?

Solons Abneigung gegen die Tragödie: man denke an die Beschränkungen der Trauerfestlichkeiten bei Todesfällen, das Verbieten von Threnoi. Bei den milesischen Frauen wird erwähnt.

Nach der Anecdote ist es die Verstellung welche Solon missfällt; das unkünstlerische Naturell des Atheners zeigt sich.

Kleisthenes, Periander und Pisistratus die Beförderer der Tragödie als einer Volkslustbarkeit, der Lust. Solon will Mässigung.

Die centralisirenden Tendenzen, durch die Perserkriege entstanden: ihrer haben sich Sparta und Athen bemächtigt. Dagegen war 776—560 davon nichts da: die Cultur der Polis blühte; ich meine, ohne Perserkriege hätte man die Centralisationsidee durch eine Reformation des Geistes bekommen—Pythagoras?

Auf die Einheit der Feste und des Cultus kam es damals an: hier hätte auch die Reform begonnen. Der Gedanke einer panhellenischen Tragödie—da wäre noch eine unendlich reichere Kraft entwickelt worden. Warum kam es nicht dazu? Nachdem Korinth Sikyon und Athen diese Kunst entwickelt hatten.

Der grösste Verlust, der die Menschheit treffen kann, ist ein Nichtzustandekommen der höchsten Lebenstypen. So etwas ist damals geschehen. Eine scharfe Parallele zwischen diesem Ideal und dem christlichen. Zu benutzen die Bemerkung Schopenhauers: “vorzügliche und edle Menschen werden jener Erziehung des Schicksals bald inne und fügen sich bildsam und dankbar in dieselbe; sie sehn ein, dass in der Welt wohl Belehrung, aber nicht Glück zu finden sei und sagen endlich mit Petrarca ,altro diletto, che ‘mparar, non provo’. Es kann damit sogar dahin kommen, dass sie ihren Wünschen und Bestrebungen gewissermaassen nur noch zum Schein und tändelnd nachgehn, eigentlich aber und im Ernst ihres Innern, bloss Belehrung erwarten; welches ihnen alsdann einen beschaulichen, genialen, erhabenen Anstrich giebt.”—Parerga I 439. Damit vergleiche man die Socratiker und die Jagd nach Glück!

Die entsetzliche Unterredung der Athener mit den Meliern bei Thucydides! Es musste bei solchen Gesinnungen das Hellenische zu Grunde gehen, durch Angst auf allen Seiten. Z. B. wie der Athener sagt: “was das Wohlwollen der Götter betrifft, so werden wir nicht im Nachtheil sein; denn wir verlangen und thun nichts, was ausser der menschlichen Art liegt, weder in Bezug auf den Glauben an die Götter noch auch in dem, was die Menschen für sich selbst wünschen.”

Luther: “ich habe kein besser Werk denn Zorn und Eifer: denn wenn ich wohl dichten, schreiben, beten und predigen will, so muss ich zornig sein, da erfrischt sich mein ganz Geblüt, mein Verstand wird geschärft und alle unlustigen Gedanken und Anfechtungen weichen.”

Es ist eine schöne Wahrheit, dass einem, dem Besserwerden oder Erkennung Lebensziele geworden sind, alle Dinge zum Besten dienen. Aber doch nur beschränkt wahr: ein Erkennenwollender zu ermüdendster Arbeit gezwungen, ein Besserwerdender durch Krankheiten entnervt und zerrüttet! Im Ganzen mag es gelten: die anscheinende Absichtlichkeit des Schicksals ist die That des Einzelnen, der sein Leben zurechtlegt und aus allem lernt, Erkenntniss saugend wie die Biene Honig. Das Schicksal, aber, welches ein Volk trifft, trifft ein Ganzes, welches nicht so seine Existenz überdenken und mit Zielen versehen kann; und so ist die Absichtlichkeit bei Völkern eine Erschwindelung von Grübelköpfen, nichts ist leichter als die Nichtabsichtlichkeit zu zeigen z. B. daran, dass eine Zeit im vollsten Aufblühen plötzlich von einem Schneefall betroffen wird, dass alles stirbt. Es ist darin ganz so dumm wie in der Natur. Bis zu einem Grad setzt wohl jedes Volk selbst unter den ungünstigsten Verhältnissen etwas durch, was an seine Begabung erinnert. Aber damit es sein Bestes leisten könne, müssen einige Unfälle nicht eintreten. Die Griechen haben ihr Bestes nicht geleistet.

Auch die Athener wären etwas Höheres geworden ohne den politischen Furor seit den Perserkriegen: man denke an Aeschylus, der aus der vorpersischen Zeit stammt und der mit den Athenern seiner Zeit unzufrieden war.

Durch die Ungunst der Lage der griechischen Städte nach den Perserkriegen sind viele günstige Bedingungen zum Entstehen und zur Entwicklung grosser Einzelner beseitigt worden: und so hängt allerdings die Erzeugung des Genius am Schicksal der Völker. Denn Ansätze zu Genie’s sind sehr häufig, aber sehr selten das Zusammentreffen aller nöthigsten Begünstigungen.

Diese Reformation der Hellenen, wie ich sie träume, wäre ein wunderbarer Boden für die Erzeugung von Genien geworden: wie es noch nie einen gab. Das wäre zu beschreiben. Da ist uns unsägliches verloren gegangen.

Die höhere sittliche Natur der Hellenen zeigt sich in ihrer Ganzheit und Vereinfachtheit; dadurch dass sie den Menschen vereinfacht zeigen, erfreuen sie uns, wie der Anblick der Thiere.

Das Streben der Philosophen geht dahin, zu verstehen, was seine Mitmenschen nur leben. Während sie ihr Dasein sich deuten und seine Gefahren verstehen, deuten sie zugleich auch ihrem Volke ihr Dasein.

Ein neues Weltbild an Stelle des volksthümlichen will der Philosoph setzen.

Thales’ Städtebund: er sah das Verhängniss der Polis und sah den Mythus als das Fundament der Polis. Brach er den Mythus, dann vielleicht auch die Polis. Thales als Staatsmann. Kampf gegen die Polis.

Heraclits Stellung zu den Persern: er war über die Gefahr des Hellenischen und Barbarischen klar.

Anaximander als Coloniengründer.

Parmenides als Gesetzgeber.

Empedocles der Democrat, der sociale Reformen im Schilde führt.

Die Verführer der Philosophen sind die Worte, sie zappeln in den Netzen der Sprache.

Die Macht des Einzelnen ist ausserordentlich in Griechenland: Städte gründen, Gesetze geben.

Wissenschaft ergründet den Naturverlauf, kann aber niemals dem Menschen befehlen. Neigung Liebe Lust Unlust Erhebung Erschöpfung—das kennt alles die Wissenschaft nicht. Das was der Mensch lebt und erlebt, muss er sich irgendworaus deuten; dadurch abschätzen. Die Religionen haben ihre Kraft, dass sie Werthmesser sind, Maassstäbe. Im Mythus gesehen sieht ein Ereigniss anders aus. Die Deutung der Religionen hat das an sich, dass sie menschliches Leben nach menschenartigen Idealen misst.

Aeschylus hat vergebens gelebt und gekämpft: er kam zu spät. Das ist das Tragische in der griechischen Geschichte: die grössten wie Demosthenes kommen zu spät, um das Volk herauszuheben.

Aeschylus verbürgt auch eine Höhe des griechischen Geistes, die mit ihm ausstirbt.

Man bewundert jetzt das Evangelium der Schildkröte—ach, die Griechen liefen zu rasch. Ich suche nicht nach glücklichen Zeiten in der Geschichte, aber nach solchen, welche einen günstigen Boden für die Erzeugung des Genius bieten. Da finde ich die Zeiten vor den Perserkriegen. Man kann sie nicht genau genug kennen lernen.

1. Diese Philosophen isolirt für sich.
2. Dann als Zeugen für das Hellenische. (Ihre Philosophien Hadesschatten des griechischen Wesens.)
3. Dann als Kämpfer gegen die Gefahren des Hellenischen.
4. Dann im Verlauf der hellenischen Geschichte als misslungene Reformatoren.
5. Dann im Gegensatz zu Socrates und den Secten, und zu der vita contempl als Versuche eine Lebensform zu gewinnen, die noch nicht gewonnen ist.

Manche Menschen leben ein dramatisches Leben, manche ein episches, manche ein unkünstlerisches und verworrenes. Die griechische Geschichte hat durch die Perserkriege einen daemon ex machina.

Bei Anaxagoras: der ist ein ex machina.

Versuch einer Volkscultur.

Verschwendung des kostbarsten Griechengeistes und Griechenblutes! Daran ist zu zeigen, wie die Menschen viel besonnener leben lernen müssen. Die Tyrannen des Geistes in Griechenland sind fast immer ermordet worden, und haben nur spärliche Nachkommenschaft gehabt. Andre Zeiten haben ihre Kraft gezeigt im zu Ende Denken und im alle Möglichkeiten Verfolgen Eines grossen Gedankens: die christlichen z. B. Aber bei den Griechen war diese Übermacht zu erlangen sehr schwer; alles war da in Feindschaft unter einander. Stadtcultur allein bis jetzt bewiesen—jetzt noch leben wir davon.

Stadt-cultur

Welt-cultur

Volks-cultur: wie schwach bei den Griechen, eigentlich doch nur die athenische Stadtcultur, verblasst.

1. Es kommt wohl für jeden eine Stunde, wo er mit Verwunderung vor sich selbst fragt: Wie lebt man nur! Und man lebt doch!—eine Stunde, wo er zu begreifen anfängt, dass er eine Erfindsamkeit besitzt von der gleichen Art wie er sie an der Pflanze bewundert, die sich windet und klettert und endlich sich etwas Licht erzwingt und ein wenig Erdreich dazu und so ihr Theil Freude in einem unwirthlichen Boden sich selber schafft. In den Beschreibungen die einer von seinem Leben macht, giebt es immer solchen Punct, wo man Staunt, wie hier die Pflanze noch leben kann und wie sie doch mit einer unerschütterlichen Tapferkeit daran geht. Nun giebt es Lebensläufte, wo die Schwierigkeiten ins Ungeheure gewachsen sind, die der Denker; und hier muss man, wo etwas davon erzählt wird, aufmerksam hinhören, denn hier vernimmt man etwas von Möglichkeiten des Lebens, von denen nur zu hören Glück und Kraft bringt und auf das Leben der Späteren Licht herabgiesst, hier ist alles so erfinderisch, besonnen, verwegen, verzweifelt und voller Hoffnung, wie etwa die Reisen der grössten Weltumsegler und auch in der That etwas von der gleichen Art, Umsegelungen der entlegensten und gefährlichsten Bereiche des Lebens. Das Erstaunliche in solchen Lebensläuften liegt darin, dass zwei feindselige, nach verschiedenen Richtungen hin drängende Triebe hier gezwungen werden, gleichsam unter Einem Joche zu gehen; der welcher das Erkennen will, muss den Boden, auf dem der Mensch lebt, immer wieder verlassen und sich ins Ungewisse wagen, und der Trieb, der das Leben will, muss immer wieder sich zu einer ungefähr sicheren Stelle hintasten, auf der sich stehen lässt; wir werden an James Cook erinnert, der sich mit dem Senkblei in der Hand durch eine Kette von Klippen hindurch tasten musste, drei Monate lang: und dessen Gefahren oft so anwuchsen, dass er sogar in einer Lage, die er kurz vorher für eine der gefährlichsten gehalten hatte, gerne wieder Schutz suchte. Lichtenberg IV 152. Jener Kampf zwischen Leben und Erkennen wird um so grösser, jenes unter Einem Joch Gehen um so seltsamer sein, je mächtiger beide Triebe sind, also je voller und blühender das Leben, und wiederum je unersättlicher das Erkennen ist und je begehrlicher es zu allen Abenteuern hindrängt.

2. Ich werde darum nicht satt, mir eine Reihe von Denkern vor die Seele zu stellen, von denen jeder einzelne jene Unbegreiflichkeit an sich hat und jene Verwunderung erwecken muss, wie er gerade seine Möglichkeit des Lebens fand: die Denker, welche in der kräftigsten und fruchtbarsten Zeit Griechenlands, in dem Jahrhundert vor den Perserkriegen und während derselben lebten: denn diese Denker haben sogar schöne Möglichkeiten des Lebens entdeckt; und es scheint mir, dass die späteren Griechen das Beste davon vergessen haben: und welches Volk könnte bis jetzt sagen, es habe sie wiederentdeckt?— Man vergleiche die Denker anderer Zeiten und andrer Völker mit jener Reihe von Gestalten, die mit Thales beginnt und mit Democrit endet, ja man stelle Socrates und seine Schüler und alle die Sectenhäupter des späteren Griechenlands neben jene Altgriechen hin—nun wir wollen es in dieser Schrift thun und hoffentlich werden es andere noch besser thun: immerhin glaube ich, dass jede Betrachtung mit diesem Ausrufe enden wird: Wie schön sind sie! Ich sehe keine verzerrten und wüsten Gestalten darunter, keine pfäffischen Gesichter, keine entfleischten Wüsten-Einsiedler, keine fanatischen Schönfärber der gegenwärtigen Dinge, keine theologisirenden Falschmünzer, keine gedrückten und blassen Gelehrten: ich sehe auch jene nicht darunter, die es mit dem “Heil ihrer Seele” oder mit der Frage: was ist das Glück, so wichtig nehmen, dass sie Welt und Mitmenschen darüber vergessen.— Wer “diese Möglichkeiten des Lebens” wieder entdecken könnte! Dichter und Historiker sollten über dieser Aufgabe Wüten: denn solche Menschen sind zu selten, dass man sie laufen lassen könnte. Vielmehr sollte man sich gar nicht eher Ruhe geben, als bis man ihre Bilder nachgeschaffen und sie hundertfach an die Wand gemalt hat—und ist man so weit,—dann freilich wird man sich erst recht nicht Ruhe geben. Denn unserer so erfinderischen Zeit fehlt noch immer gerade jene Erfindung, welche die alten Philosophen gemacht haben müssen: woher käme sonst ihre wunderwürdige Schönheit! woher unsre Hässlichkeit!— Denn was ist Schönheit, wenn nicht das von uns erblickte Spiegelbild einer ausserordentlichen Freude der Natur, darüber dass eine neue fruchtbare Möglichkeit des Lebens entdeckt ist? Und was ist Hässlichkeit, wenn nicht ihr Missmuth über sich selbst, ihr Zweifel, ob sie die Kunst zum Leben zu verführen, wirklich noch verstelle?

3. Die griechische Philosophie scheint mit einem ungereimten Einfalle zu beginnen, mit dem Satze, daß das Wasser der Ursprung und der Mutterschooß aller Dinge sei; ist es wirklich nöthig, darf man sich fragen, hierbei stehen zu bleiben und sich ernst zu besinnen?— Ja, und aus drei Gründen: erstens weil der Satz etwas vom Ursprung der Dinge aussagt, zweitens weil er dies ohne Bild und mythische Fabelei thut und endlich drittens, weil in ihm, wenngleich nur im Zustande der Verpuppung, der Gedanke enthalten ist: Alles ist eins. Der erstgenannte Grund läßt Thales noch in der Gemeinschaft mit Religiösen und Abergläubischen, der zweite nimmt ihn aus dieser Gesellschaft heraus und zeigt ihn als ersten Naturforscher, auf den dritten Grund hin gilt Thales als der erste griechische Philosoph. In Thales siegt zum ersten Male der wissenschaftliche Mensch über den mythischen und wieder der weise Mensch über den wissenschaftlichen.

Wie war es nur möglich, daß sich Thales vom Mythus lossagte! Thales als Staatsmann! Hier muß etwas vorgefallen sein. War die Polis der Brennpunkt des hellenischen Willens und beruhte sie auf dem Mythus, so heißt den Mythus aufgeben soviel wie den alten Polisbegriff aufgeben. Nun wissen wir, daß Thales die Gründung einer Eidgenossenschaft von Städten vorschlug, aber nicht durchsetzte: er scheiterte an dem alten mythischen Polisbegriff. Zugleich ahnte er die ungeheure Gefahr Griechenlands, wenn diese isolirende Macht des Mythus die Städte getrennt hielt. In der That: hätte Thales seine Eidgenossenschaft zu Stande gebracht, so wäre Griechenland vom Perserkriege verschont geblieben, und damit auch vom Athener-Siege und Übergewicht. Um die Veränderung des Polisbegriffs und die Schaffung einer panhellenischen Gesinnung bemühen sich alle ältern Philosophen. Heraklit scheint sogar die Schranke zwischen Barbarisch und Hellenisch niedergerissen zu haben, um größere Freiheit zu schaffen und die engen Anschauungen vorwärts zu bringen.— Die Bedeutung des Wassers und des Meeres für den Griechen.

Die Griechen sind gewiß nie überschätzt worden: denn da müßte man sie doch auch so geschätzt haben, wie sie es verdienen; aber gerade das ist unmöglich. Wie sollten wir ihnen gerecht in der Schätzung sein können! Nur falsch geschätzt haben wir sie.

Подражание античности.

Средство, филология, делает подражание невозможным для филолога. Знание без умения.

Поэтому: либо стала чисто исторической —
либо филология погибла (Шиллер).

Даже историческое познание античности опосредовано репродукцией, подражанием.

Гётевская греческость (греческое в искусстве, перенесенное на морального человека).

Греческая древность как классическое собрание примеров для объяснения всей нашей культуры и ее развития. Это средство понять нас, вынести на суд наше время и тем самым преодолеть его.

Пессимистический фундамент нашей культуры.

Сократ, признаться, мне так близок, что я почти всегда нахожусь в борьбе с ним.

Схватка науки и мудрости.

Наука (NB. пока она еще не стала привычкой и инстинктом) возникает

Чем отличается этот порыв к науке от порыва вообще учиться и усваивать что-либо? Только меньшей степенью эгоизма или большей его амплитудой. Во-первых, забвение себя во внешних вещах. Во-вторых, жажда себя, выходящая за пределы индивидуума.

Мудрость проявляется

Схватка науки и мудрости,
представленная на примере древнегреческих философов.

Есть и способ рассказать эту историю — иронически и бесконечно печально. Во всяком случае я намерен избегать серьезно-размеренного тона.

Сократ опрокидывает все в тот момент, когда он ближе всего к истине; в этом — особая ирония.

Все изобразить на фоне мифа. Его крайняя ненадежность и зыбкость. Стремятся к надежному.

Только там, куда падает луч мифа, жизнь грека освещена, в остальном она мрачна. И вот эти философы лишают себя мифа; как в таком случае они выдерживают этот мрак? —

Индивидуум, который хочет опоры в самом себе. Тогда ему нужно последнее знание, философия. Другим людям нужна медленно прирастающая наука.

Или скорее: для обладания таким последним знанием нужна вера. Такой степени доверчивости к собственному познаванию, какой обладали те древние греки, уже никогда больше не будет: но душа их еще не прозревала трудности и опасности познания; они неколебимо верили в себя и этим побивали всех своих соседей и предшественников. Никогда в мире не бывало большего счастья от обладания истиной, но никогда и такой жестокости, высокомерия, диктата. В своих сокровенных желаниях каждый грек был тираном; и вообще им был каждый, кто только мог им быть, за исключением, возможно, Солона, если судить по его стихотворениям.

И независимость — только кажущаяся: в конечном итоге каждый примыкает к своему предшественнику. Фантазма — к фантазме. Странно принимать все так всерьез.

Вся древнейшая философия — как курьезная прогулка разума по лабиринту. Надо избрать тон мечтательный и сказочный.

Аристотель в своем эстетическом суждении.

против Эмпедокла.
в отношении трагедии.
Демосфен.
Фукидид.
изобразительное искусство.
музыка.

Наряду с философией развивается греческая музыка. Сравнение обеих в той мере, в какой обе высказывают эллинскую сущность. Впрочем, музыка известна нам лишь насколько она запечатлелась в виде лирики.

Всякое сравнение личностей хромает и глупо.

Философии в сравнении с греческой жизнью суть тени Аида: они отражают ее, но как бы в клубах дыма.

С таких людей надобно не спускать глаз, пока они не будут снова воссозданы поэтом: здесь должна работать дополняющая фантазия многих.

Они слишком редки, чтобы им можно было просто позволить убежать. То совсем немногое, что удается добыть с помощью критики, поворачивая во все стороны каждую строку и выколачивая из нее все, что в ней есть!

Повествование:

От эволюции греческой культуры зависит так много, ведь она привела в движение весь наш западный мир: судьбе было угодно, чтобы наибольшую историческую силу проявил более поздний и выродившийся греческий мир. Сверх того суждение о древнейших греках было всегда неверным. Точное знание более позднего необходимо для того, чтобы отличить его от древнейшего.

Существует еще очень много возможностей, которые даже не открыты: из-за того, что их не открыли греки. Другие были открыты греками, но позднее снова спрятаны.

Эти философы показывают, какие опасности заключала в себе греческая культура:

Эти философы демонстрируют жизненную силу такой культуры, которая корректирует саму себя.

Как отмирает эта эпоха? Противоестественно. Где же скрываются ростки порчи?

Бегство лучших из этого мира было большим несчастьем. Начиная с Сократа: индивидуум разом стал считать себя слишком важным.

Вдобавок в Афинах — чума.

Потом, с Персидскими войнами, пришла гибель. Опасность была слишком велика, и победа далась слишком дорого.

Смерть великой мусической лирики и философии.

Сократ — это месть за Ферсита: блестящий Ахилл убил отвратительного Ферсита, человека из народа, разгневавшись на его слова при гибели Пентесилеи; отвратительный представитель народа Сократ смертельно ранил авторитет великолепного греческого мифа.

Древнейшая греческая философия — это сплошь философия государственных мужей. Как убого обстоит с нашими государственными мужами! Впрочем, это больше всего отличает досократиков от философов после Сократа.

У них нет «того мерзкого притязания на счастье», как со времен Сократа. Отнюдь не все вращается вокруг состояния их души, ибо размышлять об этом небезопасно. Впоследствии Аполлоново было превратно.

Кроме того, они не предавались такой болтовне и брани, да они и не писали.

Ослабленный греческий мир, романизированный, огрубленный, ставший декоративным и затем в качестве декоративной культуры принятый в союзники ослабленным христианством и насильственно распространенный среди нецивилизованных народов — вот история западной культуры. Фокус удался, и греческое соединено с поповским.

Я намерен подвести общую черту под Шопенгауэра, Вагнера и древнейший греческий мир: единый взгляд на великолепную культуру.

Сравнение древнейшей философии с послесократовской.

Трехчастная история дифирамба:

1 Арионов — из него древнейшая трагедия
2 агональный государственный дифирамб, параллельно ему — укрощенная трагедия
3 миметический, гениально-разнузданный.

У греков более древняя форма часто является более вы- сокой,например, в случае с ди фирамбом и трагедией. Опас- ность, подстерегавшая греков, крылась во

всяческого ро- да виртуозности; начиная с Сократа появляются виртуозы жизни; Сократ, новый дифирамб, новая трагедия, изобре- тение ритора! Ритор - гречес

кое изобретение! позднейшего времени. Они изобрели «форму саму по себе» (да и философа впри- дачу). Как понимать борьбу Платонапротив риторики? Он завид

ует ее влиянию. Древнейшие греки проявили свои силы, породив череду философов. С Сократом она обрывается: он пытается сам творить себя,отвергая все трад

иции. Моя общая задача: показать, что жизнь, философия и искусство могут состоять друг с другом в глубинных и родственных отношениях, не делая философию

плоской, а жизнь философа - лживой. Пр екрасно, что древние философы могли жить столь свободно,не становясь при этом глупцами и виртуозами. Ин- дивидуаль

ная свобода была чрезвычайно велика. <<< 176 Ошибочное противопоставление vita practica и - азиатского происхождения. Греки пони- мали суть дела лучше.

Этих древнейших философов можно представить как таких, которыми греческие воздух и нравы воспринимались как запрет и ограничение: т. е. как самоосвободителей (борьба Гераклита против Гомера и Гесиода, Пифагора — против обмирщения, всех — против мифа, особенно Демокрит). В их природе есть некоторая пустота, в отличие от греческих художников и, пожалуй, также людей государственных.

Мне они представляются предшественниками некой греческой Реформации: но не сократовской. Их Реформация скорее не наступила, у Пифагора это осталось как нечто сектообразное. Есть группа явлений, которые все несут дух этой Реформации — развитие трагедии. Неудавшимся реформатором был Эмпедокл; после его неудачи не оставалось ничего другого, кроме как явиться Сократу. Таким образом, враждебность Аристотеля по отношению к Эмпедоклу вполне понятна.

Эмпедокл — республика — преобразование жизни — народная реформа — попытка с помощью больших эллинских праздников. —

Трагедия также была одним из средств. Пиндар?

Они не нашли своего философа и реформатора, сравни Платона: он сбит с пути Сократом. Попытка характеристики Платона без Сократа. Трагедия — глубинное восприятие любви — чистая природа — отсутствие фанатического отвращения: вероятно, греки были на пути к тому, чтобы обрести еще более высокий тип человека, чем тот, который представляли собой древние, но тут-то и случился обрыв. Дело ограничивается трагической эпохой греков.

1. Образ эллинов в отношении угрожавших им опасностей и несчастий.
2. Противообраз трагических течений вопреки этому. Новая трактовка мифа.
3. Первые начатки реформаторов. Попытки построить картину мира.
4. Перелом — Сократ. Сбитый с пути Платон.

Страстность Мимнерма, ненависть к старине.

Глубокая меланхоличность Пиндара: человеческая жизнь вспыхивает только под лучом свыше.

Понять мир изнутри страдания — вот трагическое в трагедии.

Фалес — амифическое.

Анаксимандр — исчезновение и становление в природе с моральной точки зрения как вина и кара.

Гераклит — закономерность и справедливость в мире.

Парменид — иной мир по ту сторону этого; этот мир как проблема.

Анаксагор — строитель миров.

Эмпедокл — слепая любовь и слепая ненависть; глубоко неразумное в самом наиразумнейшем в этом мире.

Демокрит — мир совершенно лишен разума и инстинкта, свален кучей. Все боги и мифы ни на что не годны.

Сократ: в таком случае мне не остается ничего, кроме меня самого; страх за самого себя становится душой философии.

Старания Платона все додумать до конца, стать избавителем.

Изображению подлежат личности: так, как я изобразил Гераклита. Историческое вплести в саму ткань изображения.

Во всем мире царит постепенность, у греков дело быстро движется вперед, но с такой же страшной быстротой и назад. После того как эллинский гений исчерпал свои высшие типы, произошло самое стремительное падение греков. Стоило возникнуть одной-единственной паузе, как великая жизненная форма осталась незаполненной — и момент уже был упущен; в точности, как в трагедии.

Один-единственный могучий упрямец, вроде Сократа — и трещину уже не заделать. В нем происходит саморазрушение греков. Полагаю, немаловажно, что он был сыном ваятеля.

Если бы однажды все эти изобразительные искусства заговорили, они показались бы нам поверхностными; в Сократе, сыне скульптора, их поверхностность обнаружилась.

В средние века человек стал изощреннее; причиной тому — счет по двум мерам, изворотливость совести, толкование Писания. Такого способа обострения духа под давлением иерархии и теологии не было в античности. Скорее наоборот — при полной свободе мысли греки остались многоверными и плоскими, можно было по собственному произволу начать и столь же произвольно закончить верить во что-либо. Зато у них нет пристрастия к извращенному остроумию и, значит, к роду шутки нового времени. Греки были менее изощренны; вот почему ирония Сократа наделала столько шума. Платона в этом отношении я нахожу несколько неуклюжим.

В лице Эмпедокла и Демокрита греки были на верном пути, чтобы дать правильную оценку человеческому бытию, его неразумности, его страданию; но это им так и не удалось, благодаря Сократу. Непосредственного взгляда на человека нет ни у кого из сократиков, головы которых заняты чудовищными абстракциями «блага», «справедливости». Читая Шопенгауэра, спрашиваешь себя, почему древним так не хватало — по-видимому, не хватало — глубины и свободы взгляда? Я этого как раз не нахожу. Напротив. Из-за Сократа они теряют непосредственность. Их мифы и трагедии много мудрее, чем этики Платона или Аристотеля, а их «стоический и эпикурейский» человек — беднее по сравнению с их более древними поэтами и государственными мужами.

Воздействие Сократа:

1) он разрушил непосредственность этического суждения,
2) уничтожил науку,
3) не имел понятия об искусстве,
4) вырвал индивида из его исторических креп,
5) способствовал диалектическому пустословию и болтовне.

Я больше не верю в «естественное развитие» греков: они были слишком даровиты, чтобы двигаться шажками, постепенно, как постепенны камень или глупость. Персидские войны — это национальное бедствие: успех был слишком велик, вырвались наружу все низменные инстинкты, отдельными людьми и отдельными городами овладевала тираническая жажда властвовать над всей Элладой. Господство Афин (в духовной области) привело к подавлению множества сил; достаточно вспомнить, сколь непродуктивны долгое время были Афины в отношении философии. Пиндар в Афинах был бы невозможен. Это показывает Симонид. Также невозможен был бы Эмпедокл, Гераклит. Все великое в сфере мусических искусств приходит почти извне. Афинская трагедия — отнюдь не величайшая из всех мыслимых ее форм. Пиндаровское начало в ее героях отсутствует начисто. И вообще: как ужасно, что борьба развернулась именно между Спартой и Афинами — не хватит никакой глубины, чтобы осмыслить это. Духовное господство Афин стало препятствием той реформации. Мысленно вернемся ко времени, когда этого господства вообще не было: оно вовсе не было необходимостью и стало таковой только вследствие Персидских войн, т. е. только после того, как было продемонстрировано физически политической властью. Милет, например, был много талантливее, да и Агригент.

Тиран, который может делать все, что захочет, т. е. грек, не удерживаемый в рамках никакой властью, представляет собой верх бесчинства: «он топчет обычаи родины, творит насилие над женщинами и убивает мужчин по собственному произволу». Столь же необузданно и тираническое свободомыслие, перед которым греки также испытывают страх. Ненависть к царям — признак демократического склада ума. Думаю, реформация была бы возможна, если бы тираном стал Эмпедокл или ему подобный.

Платон, с его постулатом о философе на троне, высказывал мысль, которую некогда можно было осуществить: но идея посетила его тогда, когда время для ее осуществления уже миновало. Периандр? —

Без тирана Писистрата у афинян не было бы трагедии, ибо Солон был против, но тяга к ней уже пробудилась. Чего добивался Писистрат этими великими возбуждениями печали?

Солоново неприятие трагедии: вспомним об ограничениях, налагавшихся на посмертные траурные церемонии, о запрещении Threnoi. Известно, что милетские женщины предавались.

Если верить анекдоту, Солону не нравилось притворство; налицо не приемлющее искусства естество афинянина.

Клисфен, Периандр и Писистрат покровительствуют трагедии как народному увеселению, страсти к. Солон требует умеренности.

Тенденции к централизации, возникшие вследствие Персидских войн — ими воспользовались Спарта и Афины. Тогда как в 776—560 годах ничего подобного не было: был расцвет полисной культуры; я имею в виду, что не будь Персидских войн, к идее централизации пришли бы через реформацию духа — Пифагор?

Тогда было важно единство праздника и культа: здесь и началась бы реформа. Идея панэллинской трагедии — в ней развернулась бы сила, многократно более богатая. Почему этого не случилось? После того как Коринф, Сикион и Афины развили это искусство.

Наибольшая потеря, которая может случиться с человечеством — если не состоятся высшие жизненные типы. Нечто подобное тогда и произошло. Отчетливая параллель между этим идеалом и христианским. Использовать замечание Шопенгауэра: «люди лучшие, благородные скоро замечают эту воспитательную силу судьбы и с благодарной податливостью подчиняются ей; они сознают, что в мире счастья нет, а вот чему поучиться, пожалуй, есть, и в конце концов говорят вслед за Петраркой: “altro diletto, che ‘mparar, non provo”». Может дойти даже до того, что в осуществлении собственных желаний и устремлений они действуют в известной степени только для виду и мешкая, ожидая в сущности и всерьез в глубине души только научения, что придает им со временем оттенок созерцательности, гениальности, возвышенности» — Parerga I 439. А теперь сравни с сократиками и погоней за счастьем!

Ужасные переговоры афинян с жителями Мелоса у Фукидида! При таких настроениях эллинское начало должно было под воздействием страха погибнуть. Вот, например, афинянин говорит: «Что до благорасположения богов, то мы не останемся в накладе, ибо мы не добиваемся и не делаем ничего, что выходило бы за пределы человеческой природы, ни в отношении веры в богов, ни в том, чего люди желают для самих себя».

Лютер: «У меня нет лучшего дела, чем гнев и ревность: ибо пожелай я сочинять, писать, молиться или проповедовать, мне надобно разгневаться, тогда вся кровь моя свежеет, мой рассудок обостряется, а все пустые мысли и искушения отступают».

Вот прекрасная правда: тому, для кого совершенствование и познание стали жизненными целями, на пользу всякая вещь. И все же правда только отчасти: желающий познания принужден к утомительному труду, а совершенствующийся истощен и разбит болезнями! В целом, полагаю, бесспорно: кажущаяся преднамеренность судьбы — это деяние каждого в отдельности, кто устраивает свою жизнь и от всего учится, всасывая познание, как пчела мед. Но судьба, постигающая народ, постигает целое, которое неспособно обнять мыслью свое бытие и поставить ему цели; таким образом, преднамеренность у народов есть лукавая выдумка псевдомыслителей. Нет ничего легче, чем продемонстрировать отсутствие такой преднамеренности — например, тем, как эпоха в своем полном расцвете бывает внезапно поражена снежной бурей, убивающей все. Здесь все столь же глупо, как и в природе. До известной степени, видимо, любой народ даже при наинеблагоприятнейших обстоятельствах может добиться кое-чего, что соответствовало бы его дарованию. Но для того чтобы он мог развернуться в полной мере, некоторые несчастья должны все-таки пройти мимо. Греки в полной мере так и не развернулись.

И афиняне стали бы чем-нибудь большим, если бы не политическое беснование после Персидских войн: вспомним Эсхила, сформировавшегося в доперсидскую эпоху, который был недоволен современными ему афинянами.

Из-за неблагоприятного положения греческих городов после Персидских войн сошли на нет многие условия, благоприятствовавшие возникновению и развитию великих индивидуальностей: таким образом, рождение гения все-таки зависит от судьбы народов. Ведь предпосылки гениальности имеются сплошь и рядом, тогда как сочетание всех наинеобходимейших благоприятных условий — крайне редко.

Эта эллинская реформация, как она мне мечтается, могла бы стать чудной почвой для рождения гениев, какой еще никогда не бывало. Это надо бы описать. Здесь мы потеряли несказанное.

Высшая нравственная природа эллинов сказывается в их цельности и упрощенности; тем, что они представляют человека упрощенным, они радуют нас, как радует вид зверей.

Стремление философов направлено на то, чтобы понять, чем другие просто живут. Толкуя свое бытие и постигая его опасности, они в то же время толкуют свое бытие также и своему народу.

Философ хочет заменить народную картину мира новой.

Фалесов союз городов: он прозревал судьбу полиса и сознавал миф как фундамент полиса. Разрушь он миф, то тогда, возможно, разрушился бы и полис. Фалес как государственный муж. Борьба против полиса.

Позиция Гераклита по отношению к персам: ему была ясна опасность эллинского и варварского начал.

Анаксимандр как основатель колоний.

Парменид как законодатель.

Эмпедокл — демократ, замышляющий социальные реформы.

Слова — вот соблазнители философов: они барахтаются в сетях языка.

Власть отдельного человека в Греции исключительно велика: ими основываются города, издаются законы.

Наука исследует ход природы, но никогда не в силах приказывать человеку. Склонность, любовь, охота, неохота, воспарение, измождение — ничего этого наука не знает. То, чем человек живет и что он переживает, он должен себе на основании чего-то истолковать; а тем самым и оценить. Сила религий в том, что они служат мерилами ценностей, масштабами. Любое событие внутри мифа выглядит иначе. Толкование религий обладает тем свойством, что человеческую жизнь оно измеряет сообразно человеческим идеалам.

Эсхил жил и боролся напрасно: он явился слишком поздно. Вот в чем трагическое в греческой истории: самые великие, вроде Демосфена, являются слишком поздно для того, чтобы вызволить народ.

Эсхил свидетельствует также о высоте греческого духа, которая вместе с ним и умирает.

Ныне вызывает восторг евангелие черепах — ах, греки бежали слишком стремительно. Я ищу в истории не счастливые времена, а такие, которые предоставляют благоприятную почву для порождения гениев. И вот я нахожу времена до Персидских войн. Сколько их ни изучай, все недостаточно.

1. Эти философы — изолированно, сами по себе.
2. Затем как свидетели эллинского начала. (Их философии — Аидовы тени греческой сущности.)
3. Затем как борцы против опасностей эллинского начала.
4. Затем, в ходе эллинской истории, как неудавшиеся реформаторы.
5. Затем, в противоположность Сократу и сектам и vita contempl, как попытки выработать жизненную форму, какая не выработана еще и до сих пор.

Одни люди живут жизнью драматической, другие — эпической, третьи — чуждой искусства и сумбурной. Персидские войны — это daemon ex machina в греческой истории.

У Анаксагора: он есть deus ex machina.

Попытка создания некоей народной культуры.

Расточительство драгоценнейшего греческого духа и греческой крови! На этом примере показать, насколько рассудительнее должны научиться жить люди. Тиранов духа в Греции почти всегда убивали, их потомство было скудным. Другие эпохи являли свою силу в том, что додумывали до конца и исчерпывали все возможности той или иной великой идеи — христианская, например. Но у греков было очень трудно достичь такого превосходства; все пребывали во вражде друг с другом. Одна только городская культура до сих пор налицо — еще и до сего дня мы живем ею.

Городская культура

Мировая культура

Народная культура: насколько слаба у греков, собственно ведь только афинская городская культура, в затуманенном виде.

1. Вероятно, в жизни каждого бывает момент, когда он с удивлением вопрошает самого себя: и как только удается жить! А ведь удается!—момент, когда он начинает понимать, что обладает изобретательностью сродни той, какой он восхищается в растении, которое извивается и карабкается, в конце концов добиваясь для себя толики света, а в придачу — и кусочка земного царства, и таким образом само творит себе свою долю радости на неприютной почве. В описании любым человеком своей жизни непременно есть такая точка, в которой он изумляется, как это растение еще может жить здесь, и как оно, тем не менее, с неистребимым мужеством продолжает свое. Бывают жизни и такие, когда невзгоды возрастают до крайних пределов, жизни мыслителей; тут надо внимательно вслушаться в то, что рассказывают об этом, ибо тут можно уловить кое-что о возможностях жизни, слышать о которых только и дает счастье и силы и проливает свет на жизнь последующих; тут все так изобретательно, осмысленно, отважно, отчаянно и преисполнено надежды, словно кругосветные путешествия величайших первооткрывателей, да и в самом деле нечто в этом роде — путешествия вокруг отдаленнейших и опаснейших областей бытия. Поражает в таких жизнях то, что в них два враждующих, устремленных в противоположные стороны влечения вынуждены идти как бы под одним ярмом; то, которое желает познания, обязано снова и снова покидать почву, на которой обитает человек, дерзая уноситься в область неопределенного, тогда как влечение, желающее жизни, обязано опять и опять ощупью пробираться к какому-либо относительно безопасному месту, где можно устоять; невольно вспоминается Джеймс Кук, который был вынужден, не выпуская из рук лота, в течение трех месяцев пробираться между рифов; подстерегавшие его опасности порой оказывались столь велики, что он предпочитал возвращаться, ища спасения в положении, которое незадолго до того сам считал одним из опаснейших. Эта борьба между жизнью и познанием будет тем острее, а это шествие под одним ярмом — тем страннее, чем сильнее оба влечения, т. е. чем полнее, полноцветнее жизнь и, соответственно, чем ненасытнее познание, чем алчнее толкает оно на все новые приключения.

2. Поэтому я не успокоюсь, пока не предъявлю душе своей череду мыслителей, каждому из которых свойственна та самая непостижимость, каждый из которых невольно вызывает то самое изумление: как именно сумел он обрести свою возможность жизни; мыслителей, что жили в наиболее насыщенную и плодотворную эпоху Греции — в столетие перед Персидскими войнами: ибо эти мыслители открыли даже прекрасные возможности жизни; и мне кажется, что наилучшее из всего этого позднейшие греки забыли: и есть ли даже и ныне народ, который мог бы утверждать, что он открыл эти возможности заново?— Стоит сравнить мыслителей других эпох и других народов с той чередой фигур, что начинается Фалесом и заканчивается Демокритом, более того — поставить рядом с теми древними греками Сократа и вождей всех сект позднейшей Греции — да, мы сделаем это в данном сочинении и, можно надеяться, еще лучше другие сделают это: и все же я думаю, что любое сравнение обречено завершиться восклицанием: как они прекрасны! Я не вижу среди них ни одной корявой или беспутной фигуры, ни одной поповской физиономии, ни одного бесплотного пустынножителя, ни одного фанатичного приукрашивателя современности, ни одного богословствующего фальшивомонетчика, ни одного согбенного и бескровного ученого: не вижу я среди них и тех, кто придает такую важность «спасению своей души» или вопросу о сущности счастия, что забывают за ними о мире и ближнем.— Кто смог бы заново открыть «эти возможности жизни»! Поэты и историки должны сосредоточиться на этой задаче, ведь подобные люди — слишком редки, чтобы можно было упускать их. Никоим образом нельзя успокаиваться прежде, чем их образы не будут воспроизведены нами и стократно написаны на стенах — а когда это будет сделано, вот тогда-то уж точно нельзя успокаиваться. Ибо нашей эпохе, столь изобретательной, до сих пор не хватает именно того изобретения, которое, как видно, было сделано древними философами: иначе откуда было бы взяться их достойной удивления красоте? Ведь что такое красота, как не увиденное нами отражение необыкновенного ликования природы по поводу того, что открыта новая плодотворная возможность жизни? И что такое уродство, если не ее неудовольствие самой собой, не ее сомнение, действительно ли она владеет еще искусством соблазнять к жизни?

3. Греческая философия, по-видимому, начинается с нелепой идеи, будто вода является первоначалом и материнским лоном всех вещей; позволительно спросить себя, неужели здесь и в самом деле есть перед чем остановиться и всерьез задуматься?— Да, и по трем причинам: во-первых, потому что этот тезис содержит высказывание о начале вещей; во-вторых, потому что он делает это, не прибегая к метафорам и мифическим выдумкам; и наконец в-третьих, потому что в нем, пусть лишь в «окукленном» состоянии, заключена мысль: все есть одно. Первое оставляет Фалеса в компании умов религиозных и суеверных, второе изымает его из этой компании и выдает в нем первого естествоиспытателя, в силу же третьего Фалес считается первым греческим философом. В лице Фалеса человек научный впервые одержал победу над человеком мифическим, а человек мудрый, в свою очередь, — над человеком научным.

Как же стало возможным, что Фалес отказался от мифа! Фалес в роли государственного мужа! Что-то непременно должно было предшествовать этому. Коль скоро полис был средоточием эллинской воли и коль скоро он покоился на мифе, то отказаться от мифа значило отказаться от идеи полиса. Между тем известно, что Фалес предложил создать основанный на клятве союз городов, хотя и не сумел этого добиться: его планы разбились о древнее мифическое понятие полиса. В то же время он понимал огромную опасность, подстерегавшую Грецию в случае, если эта изолирующая сила мифа будет поддерживать разделение между городами. И в самом деле, если бы Фалес все-таки создал свой союз, Греция избежала бы Персидских войн, а тем самым — победы афинян и их превосходства. Изменить понятие полиса и вызвать к жизни панэллинский образ мыслей было задачей всех древних философов. Желая достичь большей свободы и расширить горизонт узких представлений, Гераклит, кажется, опрокинул даже барьер между варварским и эллинским. — Значение для греков воды и моря.

Преувеличенной оценки греков не было, понятно, никогда: ведь в таком случае надо было бы оценивать их так, как они того заслуживают, но именно это и невозможно. Как наша оценка греков может быть справедливой по отношению к ним! Мы всегда оценивали их только ошибочно.