“Er hat einen starken Willen,” sein Intellekt sein Urtheil und Phantasie ist sehr gleich in versch Zeiten, sagt dieselben Dinge oder so nahe und reizvoll—

es hat nichts mit dem freien Willen zu thun: er ist unabhängig von Anderen, also frei (als abhängig von sich). Der Unfreie Schwache ist von sich nicht genug abhängig, daher sehr von Anderen abhängig.

Narren, die wir sind! An solche Dinge zu denken, wo Europa in zwei militärische über und über in Erz starrende Gruppen auseinandertritt (hier und dort) anscheinend, um damit die gesammt-europäischen Kriege zu verhüten, mit dem vermutlichen Erfolge aber, daß—

Für das Volk ein Maulkorb-Christenthum!— So sagen viele Gebildete, die sich nicht zum Volk rechnen, unter sich: denn laut dürfen sie es nicht sagen, die Angst vor dem Volke ist ihr Maulkorb.

Wenn ein griechischer K sich seine Zuhörer oder Zuschauer vor die Seele stellte, so dachte er nicht an die Frauen (weder an die Mädchen, wie deutsche Romanschriftsteller, noch an die jungen Frauen, wie alle französischen Romanschriftsteller, noch an die alten, wie die englischen Romanschriftsteller), auch dachte er nicht an das “Volk,” an die große Masse, welche arbeitend und schwitzend die Straßen und Werkstätten seiner Vaterstadt füllte: ich meine die Sklaven; er vergaß ganz die Bauern ringsumher so wie die Fremden und zeitweilig Angesiedelten seines Heimwesens: sondern allein jene Hunderte oder Tausende von regierenden Männern standen vor ihm, die eigentliche Bürgerschaft seines Ortes, also eine sehr kleine Minderheit der Einwohnerschaft, ausgezeichnet durch eine gleiche Erziehung und ähnliche Ansprüche in allen Dingen. Der Blick auf eine so feste und gleichartige Größe gab allen seinen Schriften eine sichere “Culturperspektive”: etwas, das heutzutage z. B. allen fehlt, die an den Zeitungen arbeiten.

Der große Grund-Fehler Schopenhauer’s liegt darin, nicht gesehen zu haben, daß das Begehren (der “Wille”) nur eine Art des Erkennens und gar nichts weiter ist.

Der Genuß der Eitelkeit ist der Genuß eines Mittels zu einem Zwecke, den man selber vergessen hat.

O über diesen erhabenen halbblödsinnigen Ernst! Giebt es denn kein Fältchen um dein Auge? Kannst du nicht einen Gedanken auf die Fingerspitzen nehmen und ihn emporschnellen? Hat dein Mund nur diesen einen verkniffenen verdrießlichen Zug? Giebt es keine Gelegenheit, die Achseln emporzuwerfen? Ich wollte, du pfiffest einmal und benähmest dich wie in schlechter Gesellschaft, als daß du so achtbar und unausstehlich sittsam mit deinem Autor zusammensitzest.

Ein Autor hat immer seinen Worten Bewegung mitzutheilen.

Hier ist ein Leser; er merkt nicht, daß ich ihn beobachte. Er ist mir von ehemals her bekannt—ein gescheuter Kopf: es schadet nicht, von ihm gelesen zu werden.— Aber er ist ja ganz verwandelt: bin ich es, der ihn verwandelt hat?

Kommata, Frage- und Ausrufezeichen, und der Leser sollte seinen Körper dazu geben und zeigen, daß das Bewegende auch bewegt.

Da ist er. Er ist ganz verwandelt.

Moral: man soll gutlesen lernen; man soll gutlesen lehren.

Die Moral ist: man soll nicht für seine Leser schreiben. Sie meinen, man soll nicht schreiben. Womöglich für sich

Beachten Sie wie schnell er liest, wie er die Seiten umschlägt—genau nach der gleichen Sekundenzahl Seite für Seite. Nehmen Sie die Uhr zur Hand.

Es sind lauter einzelne wohlüberdenkbare Gedanken schwerere leichtere—und er hat für alle Einen Genuß! Er liest sie durch, der Unglückliche, als ob man je Gedanken-Sammlungen durchlesen dürfte!

Daß die dramatische Person (auch wenn das Thema der Gegenwart gehört) singt, ist erlaubt, das ist unsere Art Kothurn des Gefühls.

In wiefern kann das Gefühl der Überlegenheit oder gar der Herrschaft Freude machen? Nicht an sich und ursprünglich, sondern nur als der Born vieler Güter und das Hinderniß vieler Übel—also als Mittel, das eigentlich nur im Vorgenießen des Zieles selber Freude machen könnte. Aber, um so häufiger, ist die Macht allmählich das Mittel zum Zweck geworden und wird um seiner selber willen begehrt: als etwas Begehrtes macht es Freude, sobald es erlangt wird: namentlich im Hinblick auf die, welche nicht an’s gl Ziel kamen.

Man wird gegen all das Lästige und Langweilige, was die Herrschaft der Demokratie mit sich bringt (und bringen wird—), geduldiger und milder gestimmt, wenn man sie als eine jahrhundertelange sehr nothwendige “Quarantäne” betrachtet, welche die Gesellschaft innerhalb ihres eignen Gebietes um die neue “Einschleppung,” das neue Um-sich-greifen des Despotischen, Gewaltthätigen, Autokratischen zu verhindern.

Gewählte Cultur

Blindschleichen.— Aber vielleicht thut es euren Augen wohl, daß ihr in euren dunklen Zimmern wohnt—wer hätte ein Recht, euch drob zu schelten!

Richard Wagner sucht die Musik zu den Empfindungen, welche er beim (inneren) Anblick dramatischer Scenen hat. Nach dieser Musik zu schließen, ist er der ideale Zuschauer des Dramas.

“Ich denke einen langen Schlaf zu thun.”

Schwangerschaft
Larochef und Rée
Cultur-Ansiedelungen gegen das Nomade
— Wundt “Aberglaube in der Wissenschaft”
— halbasiatische Barbaren
— umnebelter Sumpf
— Retorte

«Он обладает сильной волей», его интеллект, его суждения и фантазия очень ровные в разное время, он говорит те же самые вещи или что-то подобное и привлекательное —

это не имеет ничего общего со свободной волей: он независим от других, значит свободен (т. е. зависим от себя). Несвободный, слабый недостаточно зависит от себя и потому очень зависит от других.

Глупцы, вот мы кто! Думать о таких вещах, когда Европа, похоже, распадается (здесь и там) на две военные, полностью закованные в броню группы, надеясь таким образом избежать общеевропейских войн, однако с тем предполагаемым успехом, что —

Для народа — намордник христианства! — Так говорят между собой многие образованные, не причисляющие себя к народу. Во всеуслышание они этого говорить не решаются, страх перед народом — это их намордник.

Когда греческий писатель представлял в душе своих слушателей и зрителей, он не думал о женщинах (или о девушках, как немецкие романисты, или о молодых женщинах, как все французские романисты, или о старых, как английские романисты), он не думал также и о «народе», о массах людей, которые трудились в поту на улицах и в мастерских его отечества: я имею в виду рабов; он вовсе забывал о крестьянах, о чужеземцах и о тех, кто временно поселился на его родине: перед ним представали лишь сотни или тысячи правящих мужей, подлинные граждане его края, т. е. весьма незначительное меньшинство населения с одинаковым воспитанием и одинаковыми притязаниями во всем. Взгляд на такую твердую и однородную величину придавал всем его произведениям некую надежную «культурную перспективу»: нечто, чего сегодня не хватает всем, напр., работающим в газетах.

Огромная, коренная ошибка Шопенгауэра кроется в том, что он не видел, что вожделение («воля») является только видом познания и более ничем.

Наслаждение тщеславия — это наслаждение средством к некоторой цели, о которой сам уже забыл.

О эта возвышенная полуидиотская серьезность! Неужели нет ни одной морщинки вокруг твоих глаз? Не можешь ли ты поднять мысль на кончики пальцев и подбросить ее вверх? У твоего рта только эти чопорные, унылые складки? Нет никакой возможности расправить плечи? Я хотел бы, чтобы ты однажды присвистнула и повела себя, как в дурном обществе, вместо того, чтобы так добропорядочно и до невыносимости нравственно восседать рядом со своим автором.

Автор всегда должен сообщать движение своим словам.

Здесь читатель; он не замечает, что я за ним наблюдаю. Он мне с некоторых пор знаком — толковая голова: не повредит, если он нас прочитает. Но он же полностью переменился: не я ли тот, кто его изменил?

Запятые, вопросительные и восклицательные знаки, и читатель должен отдаваться им всем телом и показывать, что движущее может приводить в движение.

Вот он. Он полностью переменился.

Мораль: надо учиться хорошо читать; надо учить хорошо читать.

Мораль такова: не надо писать для своих читателей. Они считают, что писать не надо. По возможности для себя

Обратите внимание, как быстро он читает, как он перелистывает страницы — точно за равное количество секунд, страницу за страницей. Возьмите в руку часы.

Здесь сплошь отдельные, достойные обдумывания мысли, более трудные, более легкие — а он проглатывает их с одинаковым удовольствием! Он просматривает их насквозь, несчастный, как будто позволительно просматривать собрание мыслей!

То, что драматический персонаж (в том числе и ког- да тема относится к настоящему) поет, это позволитель- но, это наш род котурнов чувства.

В какой мере чувство превосходства или даже господства может доставлять радость? Не само по себе и не изначально, но только как источник многих благ и препятствие для многих зол — т. е. как средство, которое само может доставить радость собственно только предвкушением цели. Но тем чаще власть постепенно становится средством для цели и вожделенной ради себя самой: как нечто вожделенное она доставляет радость, как только достигнута, особенно при взгляде на тех, кто не достиг подобной цели.

По отношению ко всему тягостному и скучному, что приносит (и еще принесет) с собой господство демократии, настраиваешься на более терпеливый и мягкий лад, если рассматриваешь ее как установленный на столетие-другое очень нужный «карантин», который общество внутри его собственной области — чтобы препятствовать новому «протискиванию», новому хватанию того, что попадется под руку, деспотизмом, насилием, автократией.

Избранная культура

Скрытные. — Но, возможно, для ваших глаз благотворно, что вы живете в вашей темной комнате — кто имел бы право бранить вас за это!

Рихард Вагнер ищет музыку для тех ощущений, которые вызывает у него видение (внутреннее) драматических сцен. По этой музыке можно заключить, что он является идеальным зрителем драмы.

«Я думаю проделать длительный сон».

Беременность
Ларошфуко и Рэ
Культурные поселения против кочевничества
— Вундт «Суеверие в науке»
— полуазиатские варвары
— затуманенное болото
— реторта