Mein Fehler war der, dass ich nach Bayreuth mit einem Ideal kam: so musste ich denn die bitterste Enttäuschung erleben. Die Überfülle des Hässlichen Verzerrten Überwürzten stiess mich heftig zurück.

Über die Ursachen der Dichtkunst
Vorurtheile über die Dichter.
Aphorismen.

Ich sah den Sinn für social Gedankenkreise in den höheren Ständen sich verbreitend: und ich mußte sagen, mit Goethe, “man schien nicht zu fühlen, was alles erst zu verlieren sei, um zu irgend einer Art zweideutigen Gewinns zu gelangen.”

Goethe: “das Sehnsüchtige, das in mir lag, das ich in früheren Zeiten vielleicht zu sehr gehegt und bei fortschreitendem Leben kräftig zu bekämpfen trachtete, wollte dem Manne nicht mehr ziemen, und er suchte deshalb die volle endliche Befriedigung.” Schluß?

Goethe: “das Schöne ist, wenn wir das gesetzmäßig Lebendige in seiner größten Thätigkeit und Vollkommenheit schauen, wodurch wir zur Reproduktion gereizt uns gleichfalls lebendig und in höchste Thätigkeit versetzt fühlen.”

Die Mitte das Beste (in Wahl der Probleme, des Ausdrucks, in der Kunst). Kräftige Äst. Kein Barockstil.

Montaigne: “wer einmal ein rechter Thor gewesen, wird niemals wieder recht weise werden.” Das ist, um sich hinter den Ohren zu krauen.

Milton bei Taine I, 656. “Die Wahrheit, die zuerst Schande bringt.”

Schopenhauer’s Wirkung

Allgemeines Frommwerden, der leibhafte Voltärianisch gesinnte Schopenhauer, dem sein viertes Buch unverständlich würde, wird bei Seite geschoben.

Mein Mißtrauen gegen das System von Anfang an. Die Person trat hervor, er typisch als Philosoph und Förderer der Kultur. Am Vergänglichen seiner Lehre, an dem, was sein Leben nicht ausprägte, knüpfte aber die allgemeine Verehrung an—im Gegensatz zu mir. Die Erzeugung des Philosophen galt mir als einzige Nachwirkung—aber mich selbst hemmte der Aberglaube vom Genius. Augenschließen.

Nach Demosthenes muß die Rede sculpta “ausgemeißelt” sein.

Demosthenes studirte den Thukydides hinsichtlich Stils.

“Enthaltsamkeit der alten Schriftsteller in der Anwendung der staunenerregenden Mittel des Ausdrucks, die ihnen zu Gebote standen.”

Die Anhäufung von mehr als 2 kurzen Sylben möglichst vermieden—das rhythmische Gesetz des Demosthenes.

Schluß einer Rede wie einer Tragödie möglichst ruhig und würdevoll—ist athenisch.

Wir lieben die finales anders.

Nutz-Bildung
Zier-Bildung.

Da ich Wagner mit Demosthenes verglichen habe, muß ich auch den Gegensatz hervorheben. Brougham bei Blass, 188, 196—p.173.;

Den größten rednerischen Improvisator Demades schätzte man über Demosthenes. Nach Theophrast ist jener “Athens würdig,” dieser “über Athen hinaus.”

“Ein Mensch, der aus Worten und zwar aus bitteren und künstlichen besteht,” sagte Aeschines von Demosthenes.

Pallas Athene
Über Nutz- und Zierwirkungen der Urtheilskraft.

Wagner, dessen schriftstellerische Vorbilder und Versuche (Anfänge) in jene Zeit gehören, deren allgemeinen Fehler ein Franzose so bezeichnet—au delà sa force.

Zier-Künste
Zier- und Lust-Bildung
der gesteigerte Prachtsinn.

Ewige Baukunst der Römer.
Brücke im spanischen Alcantara.

“Gedankenbild” für Phantasieb.

Ein, Dramatiker spielt, wenn er von sich redet, eine Rolle; es ist unvermeidlich. Wagner, der von Bach und Beethoven redet, redet als der, als welcher er gelten möchte. Aber er überredet nur die überzeugten, seine Mimik und sein eigentliches Wesen streiten gar zu ingrimmig gegen einander.

Nachtheil der Metaphysik: sie macht gegen die richtige Ordnung dieses Lebens gleichgültig—insofern gegen Moralität. Ist pessimistisch immer, weil sie kein hiesiges Glück erstrebt.

In Betreff der griechischen Dichter wurden wir angeleitet, uns selber zu betrügen. Wollte doch jeder sagen: dies mag ich nicht, jenes gilt mir nichts, dort empfinde ich wider die herkömmliche Abschätzung—so hätte man mehr Achtung vor Philologen als ehrlichen Leuten, selbst wenn sie in Gefahr kämen dass ihr klassischer Geschmack angezweifelt würde.

Griechischer Dithyrambus ist Barockstil der Dichtkunst.

Gegen unsere Freude am Übermaß der Metaphern, seltenen Worten usw.— Euripides-Lob.

Was wird aus einer Kunst, die an ihr Ende gekommen ist? Sie selbst stirbt ab—die von ihr gegebene Wirkung kommt anderen Gebieten zu Gute, ebenso die nunmehr, bei ihrem Ende, freiwerdende nicht verwendete Energie. Wo also z. B.?

Weg zur Weisheit

Kräftigung
Mässigung (Schön als Proportion)
Befreiung.

Auf dieselbe Weise, auf die jetzt bewusst wir uns stärken mit Hülfe des Geistes, so durch Analogie der Schluss nach rückwärts.

Wellen—an ruhigem Sommertage am Ufer schlürfen—Epicur’s Garten-Glück.

Dramata die religiöse Thatsache, Ursprung im Tempelkult. Falscher Begriff vom Mythus—die Griechen halten ihn für Historie. Dagegen erfinden die Dichter sehr ungenirt.

Goethe: “man darf oft dem Irrthum nicht schaden, um der Wahrheit nicht zu schaden.”

Goethe definirt die Pflicht “wo man liebt, was man sich selbst befiehlt.”

Gewöhnlich “wo man sich befiehlt, was man liebt.”

Der rhythmische Sinn zeigt sich zuerst im Grossen:

Gegenüberstellung von Kola (Hexameter und Hexameter). Hebräische Rhythmik darauf stehen geblieben. Ebenso die Periodik der Prosa. Allmählich wird das Zeitgefühl feiner, am Schlusse zuerst.

“Ipsum viventem quidem relictum, sed sola posteritatis cura et abruptis vitae blandimentis.” Tac. hist. II 54.

Der weiss noch nichts von der Bosheit, der nicht erlebt hat, wie die niederträchtigste Verleumdung und der giftigste Neid sich als Mitleid geberden.

Da alle Glück wollen, die Eigenschaften Affecte sehr verschieden und kaum veränderlich: so muss man alle Anfänge geistreich benutzen. Ethik für Geistreiche.

Wahrscheinlich: die Herrschaft der Sachverständigen und die Einbildung der Masse, durch jene selber zu herrschen.

Wer etwas vollbringt, das über den Gesichts- und Gefühlskreis der Bekannten hinausliegt:—Neid und Hass als Mitleid—Partei betrachtet das Werk als Entartung Erkrankung Verführung. Lange Gesichter.

Statt ins Leben überzuströmen, fördert die Wagnerische Kunst bei den Wagnerianern nur die Tendenzen (z. B. religiöse nationale).

Wir gleichen den lebenden Tieren auf dem Schild des Hephäst—aesthetPhänom aber grausam!

Man muss den Muth haben, in der Kunst zu lieben, was uns wirklich zusagt und es sich eingestehen, selbst wenn es ein schlechter Geschmack ist. So kann man vorwärts kommen.

Umgekehrte Moral, z.B. im Tristan, wo der Ehebrecher den Vorwurf macht: ganz anders bei den Griechen.

Viel zu viel Musik zum Wagnerischen Drama.

Novelle: des Todes wegen moriendi perdere causas. Ein Selbstmörder, der beim Suchen nach dem Tode

Man bildet sich ein bei einem Buche, der Grundton sei das Erste, was man aus ihm heraushöre—aber es hört einer gewöhnlich etwas hinein, was er so nennt.

Cap. VII. Erziehung.
Deutschland in seiner Action-Reaction zeigt sich barbarisch.

Auf moralisches “Verdienst” dringt am meisten der seinen Erfolg nicht sichtbar machen kann—der Unfreie Gedrückte.

Wagner’s Kunst auf Kurzsichtige berechnet—allzugrosse Nähe nöthig (Miniatur), zugleich aber fernsichtig. Aber kein normales Auge.

Damals glaubte ich daß die Welt vom aesthetischen Standpunkt aus ein Schauspiel und als solches von ihrem Dichter gemeint sei, daß sie aber als moralisches Phänomen ein Betrug sei: weshalb ich zu dem Schlusse kam, daß nur als aesthetisches Phänomen die Welt sich rechtfertigen lasse.

Wenn ich auf den Gesammtklang der älteren griechischen Philosophen hinhorchte, so meinte ich Töne zu vernehmen, welche ich von der griechischen Kunst, und namentlich von der Tragödie gewohnt war zu hören. In wie weit dies an den Griechen, in wie weit aber auch nur an meinen Ohren, den Ohren eines sehr kunstbedürftigen Menschen, lag—das kann ich auch jetzt noch nicht mit Bestimmheit aussprechen.

1 Der Einzelne und die Vielen
2 Fortleben der Kunst
3 Neu-Alterthum
4 Quellen der Kraft
5 Bild einer nahen Zukunft
6 Besitz
7 Erziehung.

Polen das einzige Land abendländisch-römischer Cultur, das nie eine Renaissance erlebt hat. Reformation der Kirche ohne Reform des gesammten Geisteslebens, deshalb ohne dauernde Wurzeln zu schlagen. Jesuitismus—adelige Freiheit richten es zu Grunde. Genau so wäre es den Deutschen ohne Erasmus und der Humanisten Wirkung gegangen.

Die Griechen waren fertig, als ein Homer ihnen Kunstwerke zeigte—er konnte auf das Verstehen langer überschaulicher Compositionen rechnen—da muß ein Volk weit sein! Man denke an die Germanen mit ihren Augenblicks-Effekten der Edda!

Was Homer konnte, componiren, sieht man an dem Wetteifer Hesiods, der auch componirt.

Ich wünsche dass billig denkende Menschen dieses Buch als eine Art Sühne dafür gelten lassen, dass ich früher einer gefährlichen Aesthetik Vorschub leistete: deren Bemühen war, alle aesthetischen Phänomene zu “Wundern” zu machen— —ich habe dadurch Schaden angestiftet, unter den Anhängern Wagner’s und vielleicht bei Wagner selbst, der alles gelten lässt, was seiner Kunst höhern Rang verleiht, wie begründet und wie unbegründet es auch sein mag. Vielleicht habe ich ihn durch meine Zustimmung seit seiner Schrift über “die Bestimmung der Oper” zu grösserer Bestimmtheit verleitet und in seine Schriften und Wirken Unhaltbares hineingebracht. Dies bedaure ich sehr.

Die Dichter-Erfindung kann zum Mythus werden, wenn sie verbreitet Glauben findet:—wie usus und abusus eines Wortes schwankend ist.

Mit der Harmonie der Lust, in der das menschliche Wesen schwimmt, steht es wirklich wie mit der Harmonie der Sphären: wir hören sie nicht mehr, wenn wir darin leben.

Analysis des Erhabnen.

Meine Art, Historisches zu berichten, ist eigentlich, eigene Erlebnisse bei Gelegenheit vergangener Zeiten und Menschen zu erzählen. Nichts Zusammenhängendes—einzelnes ist mir aufgegangen, anderes nicht. Unsere Litterarhistoriker sind langweilig, weil sie sich zwingen, über alles zu reden und zu urtheilen, auch wo sie nichts erlebt haben.

Was wirkt noch? Princip der Maler und Musiker und Dichter: sie fragen sich selber zuerst, aus der Zeit wo sie nicht productiv waren.

Die Angst dass man den Wagnerischen Figuren nicht glaubt, dass sie leben: sie gebärden sich deshalb so toll.

Man macht Fehler gegen eine vorgenommene Lebensweise, weil unsere Stimmung im Augenblick des Vorsatzes und dem der Ausführung eine ganz verschiedene ist.

Mit dem Zerrbild hebt die Kunst an. Daß etwas bedeutet, erfreut. Daß das Bedeutende verspottet belacht wird, erfreut mehr. Das Belachen als erstes Zeichen des höheren seelischen Lebens (wie in der bildenden Kunst).

“Wo die Kunst aber sich in ihren Mitteln einschränkt, muss sie in ihrem Wesen mächtig sein.” Jacob Burckhardt.

Die griechische Prosa—absichtliche Beschränkung der Mittel. Warum? Das Einfache am Ende des Höhenwegs. Complicirtes zuerst und zuletzt.

Ich habe dabei das Loos der Idealisten gezogen, welchen der Gegenstand, aus dem sie so viel gemacht haben, dadurch verleidet wird—ideales Monstrum: der wirkliche Wagner schrumpft zusammen.

Wie wurmstichig und durchlöchert das Menschenleben sei, wie ganz und gar auf Betrug und Verstellung aufgebaut, wie alles Erhebende, wie die Illusionen, alle Lust am Leben dem Irrthum verdankt werden—und wie in so fern der Ursprung einer solchen Welt nicht in einem moralischen Wesen, vielleicht aber in einem Künstler-Schöpfer zu suchen sei, wobei ich meinte daß einem solchen Wesen durchaus keine Verehrung im Sinne der christlichen (welche den Gott der Güte und Liebe aufstellt) gebühre, und sogar die Andeutung nicht scheute, ob dem deutschen Wesen diese Vorstellung, wie sie gewaltsam inokulirt, auch gewaltsam wieder entrissen werden konnte. Dabei meinte ich in Wagner’s Kunst den Weg zu einem deutschen Heidenthum entdeckt zu haben, mindestens eine Brücke zu einer spezifisch unchristlichen Welt- und Menschenbetrachtung. “Die Götter sind schlecht und wissend: sie verdienen den Untergang, der Mensch ist gut und dumm—er hat eine schönere Zukunft und erreicht sie, wenn jene erst in ihre endliche Dämmerung eingegangen sind,”—so werde ich damals mein Glaubensbekenntniß formulirt haben, während ich jetzt

Das was erst herkömmlich ist, wird nicht nur mit Pietät, sondern auch mit Vernunft und Gründen nachträglich überhäuft und gleichsam durchsickert. So sieht zuletzt eine Sache sehr vernünftig aus (vieles an ihr ist zurechtgeschoben und verschönt). Dies täuscht über ihre Herkunft.

National ist das Nachwirken einer vergangenen Cultur in einer ganz veränderten, auf anderen Grundlagen gestützten Cultur. Also das logisch Widerspruchsvolle im Leben eines Volkes.

Wir müssen der falschen Nachahmung Wagner’s widerstreben. Wenn er, um den Parcival schaffen zu können, genöthigt ist, aus der religiösen Quelle her neue Kräfte zu pumpen, so ist dies kein Vorbild sondern eine Gefahr.

Es giebt Leser, welche den etwas hochtrabenden und unsicheren Gang und Klang meiner früheren Schriften dem vorziehen, was ich gegenwärtig anstrebe—möglichste Bestimmtheit der Bezeichnung und Geschmeidigkeit aller Bewegung, vorsichtigste Mäßigung im Gebrauch aller pathetischen und ironischen Kunstmittel. Mögen jene Leser, welche sich ihren Geschmack nicht verkümmern lassen wollen, an diesen hier mitgetheilten Arbeiten etwas Willkommenes zum Ersatz dafür erhalten, daß ich ihnen den Verdruß machte, meinen Geschmack in diesen Dingen zu verändern. Sind wir uns doch allmählich in so vielen und großen Bestrebungen so unähnlich, so fremd geworden, daß ich bei dieser Gelegenheit, wo ich noch einmal zu ihnen reden muß, nur von der harmlosesten aller Differenzen, der Stil-Differenz, reden möchte.

Wagner hat kein rechtes Vertrauen zur Musik: er zieht verwandte Empfindungen heran, um ihr den Character des Grossen zu geben. Er stimmt sich selber an Anderen, er lässt seinen Zuhörern erst berauschende Getränke geben, um sie glauben zu machen, die Musik habe sie berauscht.

“Die kindliche Kunst frevelt am Schwersten.” Gruppe vor der Statue, Statue vor der Herme usw. “Man kennt eben die Schwierigkeiten noch nicht.” Jacob Burckhardt.

Teppich—Heimat des unendlich viel sich Wiederholenden. Auf Vasen und ehernen Geräten finden wir ihn wieder. Da alles klein ist und zahllos, konnte nicht auf Seelenausdruck, sondern nur auf Gebärde gesehen werden.

Heilsamste Erscheinung ist Brahms, in dessen Musik mehr deutsches Blut fliesst als in der Wagners—womit ich viel Gutes, jedoch keineswegs allein Gutes gesagt haben möchte.

Ich will es nur gestehen: ich hatte gehofft, durch die Kunst könne den Deutschen das abgestandene Christenthum völlig verleidet werden—deutsche Mythologie als abschwächend, gewöhnend an Polytheismus usw.

Welcher Schrecken über restaurative Strömungen!!

Wie einer, der auf immer Abschied nimmt, auch den weniger beachteten Bekannten mit wärmerem Gefühle entgegentritt und die Hand reicht, so fühle ich mich gewissen Arbeiten früherer Jahre gerade jetzt gewogener, wo ich mich von den Ufern, an die ich damals mein Schiff lenkte, unaufhaltsam entferne.

Uralt Porträt-Ähnlichkeit in Mycenä—später diese Spur verlassen.

Thierwelt besser als Mensch—nicht symbolisch gebunden.

Es ist schwer, im Einzelnen Wagner angreifen und nicht Recht zu behalten; seine Kunstart Leben Character, seine Meinungen, seine Neigungen und Abneigungen, alles hat wunde Stellen. Aber als Ganzes ist die Erscheinung jedem Angriff gewachsen.

Plato’s Abwendung von der Kunst symbolisch-typisch am Schluss.

Wenn Wagner hierüber anders denken sollte: nun, so wollen wir bessere Wagnerianer sein als Wagner.

Entwicklung des Sophocles verstehe ich durch und durch—der Widerwille gegen den Pomp und Prunkeffect.

Das Lächeln der Ausdruck des Lebens, des Momentanen (selbst wenn sie sterben, Aegineten).

Die höchste Aufgabe am Schluss, Wagner und Schopenhauer öffentlich zu danken und sie gleichsam gegen sich Partei nehmen zu machen.

Der thrazische Pessimismus v Herodot, der Geborene wird bewehklagt.

Diejenigen Schriftsteller, welche mit Vernunft wider die Vernunft schreiben, mögen zusehen, dass sie sich nicht selbst zum Ekel werden.

Der reiche Stil folgt auf den grossen.

Städte Künstler und Schulen wetteifern.

Körper lange vor Seelenausdruck ausgebildet.

Schenkel viel früher als Brust.

Das Nützliche steht höher als das Angenehme (Schöne), weil es indirekt und auf die Dauer Angenehmes erstrebt, und nicht Augenblickliches, oder auch die Basis für das Angenehme (z. B. als Gesundheit) zu schaffen sucht. Die Kunst des Schönen ist entweder nur auf den Augenblick berechnet oder fällt mit dem Nützlichem zusammen; das Nützliche ist nie sich selber Zweck, sondern das Wohlgefühl des Angenehmen ist es.

Man wird es Wagner nie vergessen dürfen dass er in der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts in seiner Weise—die freilich nicht gerade die Weise guter und einsichtiger Menschen ist—die Kunst als eine wichtige und grossartige Sache ins Gedächtniss brachte.

Schreck, bis zu welchem Grade ich selbst an Wagner’s Stil Vergnügen haben konnte, der so nachlässig ist, dass er eines solchen Künstlers nicht würdig ist.

Wagner’s Stil. Die allzuzeitige Gewöhnung über die wichtigsten Gegenstände ohne genügende Kenntnisse mitzureden hat ihn so unbestimmt und unfassbar gemacht: dazu der Ehrgeiz, es den witzigen Feuilletonisten gleich zu thun—und zuletzt die Anmaassung, die sich gern mit Nachlässigkeit paart: “siehe, alles war sehr gut.”

Das Schönste am Hunger ist, dass er einem Appetit macht.

Vorrede. Stellung des Weisen zur Kunst. Die Griechen feiner als wir: der Weise, der Mann des Geschmacks.

Nicht nur Hunger thut noth (vielmehr darf dieser nicht zu arg sein)—“Liebe” sagen die Schwärmer:—sondern Geschmack. Ja Geschmack setzt schon Appetit voraus—sonst schmeckt uns nichts. Kritik ist die Lust am Guten, mit Vermehrung der Lust durch Erkenntniss des Missrathenen. Woher die zahllosen Kritiker, wenn nicht Vergnügen dabei? Insofern nützt selbst das Schlechte, indem es zur Vernichtung auffordert und Lust dabei erweckt. Auch Lust zum Bessermachen.

Emerson, p. 328 (Essays) “das Auge des abrundenden Geistes.”

Vorrede. Dieses Buch hätte ich überschreiben können: aus der Seele der Künstler und Schriftsteller; in der That ist es eine Forsetzung des fünften Hauptstücks, welches jenen Titel trägt.

Vorrede. Ich kenne kein Mittel, um etwas Gutes zu erkennen, als selber etwas Gutes zu machen. Dies giebt uns Flügel, mit denen sich zu manchem entlegenen Neste, in dem Gutes sitzt, fliegen lässt.

Schopenhauer Optimist, wenn er sagt (Parerga, II p. 598) “Es giebt 2 Geschichten: die politische und die der Litteratur und Kunst. Jene ist die des Willens, diese die des Intellekts. Daher ist jene durchweg beängstigend, ja schrecklich— —die andre dagegen ist überall erfreulich und heiter. ” Oho! Ho!

Wie sehr wir auch die Moralität zersetzen—unsre eigene, im ganzen Wesen eingenistet, kann dabei nicht zersetzt werden. Unsre Art, wahr und unwahr zu sein, bleibt undiskutirbar. “Der Ton des Suchens ist einer und der Ton des Habens ist ein anderer.”

Ich habe die Besorgniss dass Wagner’s Wirkungen zuletzt in den Strom einmünden, der jenseits der Berge entspringt und der auch über Berge zu fliessen versteht.

Schopenhauer, Parerga II 630: “ mancher Mensch einen wenigstens 10fach höhern Grad von Dasein hat, als der andere—zehn Mal so sehr da ist”—der Weise ist dann das allerrealste Wesen.

Vergleich mit der Symphonie III Act Tristan, “Geburt der Tragödie”—undeutlich und hochtrabend, wie ich damals nach Wagner’s Vorbilde mich auszudrücken liebte —

Im vierten Jahrhundert wird die Welt der inneren Erregung entdeckt—Scopas, Praxiteles, Ausdruck. (Noch nicht Phidias. Gesetze der Strenge.)

Emerson p. 331 Essays “das Leben der Wahrheit ist kalt und insofern traurig, aber es ist nicht der Sklave usw.”

“Gross sein ist missverstanden werden.”

Schiller’s Idealität zu characterisiren (aus Körner’s Briefen am besten).

Fries in Phigalia von höchster Leidenschaftlichkeit.

Die selbe Summe von Talent und Fleiss, die den Classiker macht, macht, eine Spanne Zeit zu spät, den Barockkünstler.

Man verlangt von ihm dass er zum guten Spiele eine böse Miene mache.

Wagner hat den Gang unterbrochen, unheilvoll, nicht wieder die Bahn zu gewinnen.

Mir schwebte eine sich mit dem Drama deckende Symphonie vor. Vom Liede aus sich erweiternd.

Aber die Oper, der Effekt, das Undeutsche zog Wagner anderswohin. Alle nur denkbaren Kunstmittel in der höchsten Steigerung.

Völlige Abwesenheit der Moral bei Wagner’s Helden. Er hat jenen wundervollen Einfall, der einzig in der Kunst ist: der Vorwurf des Sünders an den Schuldlosen gerichtet: “o König”—Tristan an Marke.

Man höre den zweiten Akt der Götterdämmerung ohne Drama: es ist verworrene Musik, wild wie ein schlechter Traum und so entsetzlich deutlich, als ob sie vor Tauben noch deutlich werden wollte. Dies Reden, ohne etwas zu sagen: ist beängstigend. Das Drama ist die reine Erlösung.— Ist das ein Lob, daß diese Musik allein unerträglich ist (von einzelnen, absichtlich isolirten Stellen abgesehen) als Ganzes?— Genug, diese Musik ist ohne Drama eine fortwährende Verleugnung aller höchsten Stilgesetze der älteren Musik: wer sich völlig an sie gewöhnt, verliert das Gefühl für diese Gesetze. Hat aber das Drama durch diesen Zusatz gewonnen? Es ist eine symbolische Interpretation hinzugetreten, eine Art philologischen Commentars, welcher die immer freie Phantasie des Verstehens mit Bann belegt—tyrannisch! Musik ist die Sprache des Erklärers, der aber fortwährend redet und uns keine Zeit läßt; überdies in einer schweren Sprache, die wieder eine Erklärung fordert. Wer einzeln sich erst die Dichtung (Sprache!) eingelernt hat, dann sie mit dem Auge in Aktion verwandelt hat, dann die Musik-Symbolik herausgesucht und verstanden hat und ganz sich hineinlebt, ja in alles Dreies sich verliebt hat—der hat dann einen ungemeinen Genuß. Aber wie anspruchsvoll! Aber es ist unmöglich, außer für kurze Augenblicke—weil zu angreifend, diese zehnfache Gesammtaufmerksamkeit von Auge Ohr Verstand Gefühl, höchste Thätigkeit des Aufnehmens, ohne jede produktive Gegenwirkung!— Dies thun die Wenigsten: woher doch die Wirkung auf so viele? Weil man intermittirt mit der Aufmerksamkeit, ganze Strecken stumpf ist, weil man bald auf die Musik, bald auf das Drama, bald auf die Scene allein Acht giebt—also das Werk zerlegt.— Damit ist über die Gattung der Stab gebrochen: nicht das Drama, sondern ein Augenblick ist das Resultat oder eine willkürliche Auswahl. Der Schöpfer einer neuen Gattung hat Acht hier zu geben! Nicht die Künste immer nebeneinander—sondern die Mäßigung der Alten, welche der menschlichen Natur gemäß ist.

Mehrere Wege der Musik stehen noch offen (oder standen noch offen, ohne Wagner’s Einfluss). Organische Gebilde als Symphonie mit einem Gegenstück als Drama (oder Mimus ohne Worte?) und dann absolute Musik, welche die Gesetze des organischen Bildens wiedergewinnt und Wagner nur benützt als Vorbereitung. Oder Wagner überbieten: dramatische Chormusik.— Dithyrambus. Wirkung des Unisono.

Musik aus geschlossenen Räumen in’s Gebirge und Waldgehege.

Allmähliches Aufgeben vom

Verband der Nation

Verband der Partei

Verband der Freundschaft

der Consistenz der Handlungen.

Einsicht in die Ungerechtigkeit des Idealismus, darin dass ich mich für meine getäuschten Erwartungen an Wagner rächte.

Wagner, der in seinen Prosaschriften mehr bewundert als verstanden werden will.

Im Frühling grasbewachsener Weg im Walde—Unterholz und Gebüsch, dann höhere Bäume—Gefühl der wonnigen Freiheit.

Wagners’s Natur macht zum Dichter, man erfindet eine noch höhere Natur. Eine seiner herrlichsten Wirkungen, welche gegen ihn zuletzt sich wendet. So muss jeder Mensch sich über sich erheben, die Einsicht über sein Können sich erheben: der Mensch wird zu einer Stufenfolge von Alpenthälern, immer höher hinauf.

Es entschlüpfen ihm kurze Stellen guter Musik: fast immer im Widerspruch zum Drama.

Fürsten und Adlige, deren äusserliche Stellung zum Gedanken der Feste sehr hübsch durch eine kleine Fabel bezeichnet wird. Der höchstgestellte Gast usw.

Betäubung oder Rausch-Wirkung gerade aller Wagnerischen Kunst. Dagegen will ich die Stellen nennen, wo Wagner höher steht, wo reines Glück ihm entströmt.

Einzelne Töne von einer unglaubwürdigen Natürlichkeit wünsche ich nie wieder zu hören; ja sie auch nur vergessen zu können—Materna.

Wagner’s Musik interessirt immer durch irgend etwas: und so kann bald die Empfindung, bald der Verstand ausruhen. Diese gesammte Ausspannung und Erregung unseres Wesens ist es, wofür wir so dankbar sind. Man ist schliesslich geneigt, ihm seine Fehler und Mängel zum Lobe zu rechnen, weil sie uns selber productiv machen.

Wagner, dessen Ehrgeiz noch grösser ist als seine Begabung, hat in zahllosen Fällen gewagt, was über seine Kraft geht—aber es erweckt fast Schauer, jemanden so unablässig gegen das Unbesiegbare—das Fatum in ihm selber—anstürmen zu sehen.

Eine Kunst, welche die Harmonie des Daseins verleugnet, und sie hinter die Welt verlegt. Alle diese Hinterweltler und Metaphysiker.

Die Kritik der Moralität ist eine hohe Stufe der Moralität—aber verschmolzen sind Eitelkeit Ehrgeiz Lust am Siege damit, wie bei aller Kritik.

Unser Denken soll kräftig duften wie ein Kornfeld an Sommer-Abenden.

Goldstaub abblasen.

Über Wagner wie über Schopenhauer kann man unbefangen reden, auch bei ihren Lebzeiten—ihre Größe wird, was man auch gezwungen ist, in die andere Wagschale zu legen, immer siegreich bleiben. Um so mehr ist gegen ihre Gefährlichkeit in der Wirkung zu warnen.

Das Wogende Wallende Schwankende im Ganzen der Wagnerischen Musik.

Ich rathe jedem, sich vor gleichen Pfaden (Wagner und Schopenhauer) nicht zu fürchten. Das ganz eigentlich unphilosophische Gefühl, die Reue, ist mir ganz fremd geworden.

Mir ist zu Muthe, als ob ich von einer Krankheit genesen; ich denke mit unaussprechlicher Süssigkeit an Mozart’s Requiem. Einfache Speisen schmecken mir wieder.

Dionysus erster Gott der Thraker, ihr Zeus, wie Wotan.

Mendelssohn, an dem sie die Kraft des element Erschütterns (beiläufig gesagt: das Talent des Juden des alten Testaments) vermissen, ohne an dem, was er hat, Freiheit im Gesetz und edle Affecte unter der Schranke der Schönheit, einen Ersatz zu finden.

Schopenhauer verherrlicht im Grunde doch den Willen (das Allmächtige, dem alles dient). Wagner verklärt die Leidenschaft als Mutter alles Grossen und selbst Weisen.

Wirkung auf die Jugend.

Dies alles hat sich Wagner oft genug im heimlichen Zwiegespräch selber eingestanden: ich wollte er thäte es auch öffentlich. Denn worin besteht die Grösse eines Characters, als darin dass er, zu Gunsten der Wahrheit, im Stande ist, auch gegen sich Partei zu ergreifen?

Tiefsinn an eine unklare aber hochtrabende Wendung Wagner’s (“zum Raum wird hier die Zeit”) verwendet.

“Auge Wotans” rührend, Mundwinkel des Philologen zucken—aber Unwille über feinere Köpfe, aus denen nur der Parteisinn redet und welche die Nachlässigkeit wohl merken.

Die Naturgesetze der Kunst-Entwicklung sind eigentlich die Folgen psychologischer Dinge, Eitelkeit Ehrgeiz usw.

Barockstil—es muß gesagt werden.

Den Gang der inneren Entwicklung Wagner’s zu finden sehr schwer—auf seine eigene Beschreibung innerer Erlebnisse ist nichts zu geben. Er schreibt Parteischriften für Anhänger.

Untergang der letzten Kunst erleben wir—Bayreuth überzeugte mich davon —

Die Verhäßlichung der menschlichen Seele erfolgt ebenso nothwendig wie der Barockstil auf den klassischen—in ganzen Zeitaltem.

Die Wagnerischen Götter, von denen keiner “etwas taugt.”

Man muß nur etwas Gutes und Neues vollbringen: dann erlebt man an seinen Freunden, was es heißt: zum guten Spiele eine böse Miene machen.

Schiller’s Satz “gegen das Vortreffliche keine Rettung als Liebe” recht wagnerisch. Tiefe Eifersucht gegen alles Große, dem er eine Seite abgewinnen kann—Haß gegen das, wo er nicht heran kann (Renaissance, französische und griechische Kunst des Stils).

Der Irrthum hat die Dichter zu Dichtern gemacht. Der Irrthum hat die Schätzung der Dichter so hoch gemacht. Der Irrthum liess dann wieder die Philosophen sich höher erheben.

Bei Wagner blinde Verleugnung des Guten (wie Brahms), bei der Partei (Fr (W) sehende Verleugnung (Lipiner Rée).

Was ist Partei, was Frivolität? Von letzterer aus verstand ich Wagner nicht.

Anwandlungen der Schönheit: Rheintöchterscene, gebrochene Lichter, Farbenüberschwang wie bei der Herbstsonne, Buntheit der Natur; glühendes Roth Purpur, melancholisches Gelb und Grün fliessen durcheinander.

Vernunft- und Welt-flüchtige Bestrebungen.

Wer wollte Wagner auf den Gipfel seiner Eitelkeit folgen, den er immer dort erreicht, wenn er vom “deutschen Wesen” redet—übrigens der Gipfel seiner Unklugheit: denn wenn Friedrich’s des Grossen Gerechtigkeit, Goethe’s Vornehmheit und Neidlosigkeit, Beethoven’s edle Resignation, Bach’s dürftig verklärtes Innenleben, wenn Schaffen ohne Rücksicht auf Glanz und Erfolg, ohne Neid die eigentlich deutschen Eigenschaften sind, sollte Wagner nicht fast beweisen wollen, dass er kein Deutscher sei?

“C’est la rage de vouloir penser et sentir au delà de sa force.” Doudan.— Die Wagnerianer.

Die griechischen Künstler verwandten ihre Kraft auf die Bändigung, jetzt auf die Entfesselung—stärkster Gegensatz!

Willens-Bändiger, Willens-Entfesseler.

Milton: “es ist fast einerlei, ob man einen Menschen oder ein gutes Buch tödtet.” Gegen die Partei.

Furchtbare Wildheit, das Zerknirschte Vernichtete, der Freudenschrei, die Plötzlichkeit, kurz die Eigenschaften, welche den Semiten innewohnen—ich glaube, semitische Rassen kommen der Wagnerischen Kunst verständnissvoller entgegen als die arische.

Zur Vorrede. Ich möchte meinen Lesern den Rath geben: das Kennzeichen, dass sie in die Empfindung des Verfassers eingedrungen sind aber hier lässt sich nichts erzwingen. Eine Reise begünstigt.

Das creatürliche Leben, das wild geniesst, an sich reisst, an seinem Übermaasse satt wird und nach Verwandlung begehrt—gleich bei Schopenhauer und Wagner.

Zeit entsprechend bei Beiden: keine Lüge und Convention, keine Sitte und Sittlichkeit mehr thatsächlich—ungeheures Eingeständniss, dass der wildeste Egoismus da ist—Ehrlichkeit—Berauschung, nicht Milderung.

Ein Zeichen von der Gesundheit der Alten, dass auch ihre Moral-Philosophie diesseits der Grenze des Glücks blieb. Unsere Wahrheits-Forschung ist ein Excess: diess muss man einsehen.

Weder so heftig am Leben leiden, noch so matt und emotionsbedürftig, dass uns Wagner’s Kunst nothwendig als Medicin wäre.— Dies ist der Hauptgrund der Gegnerschaft, nicht unlautere Motive: man kann etwas, wozu uns kein Bedürfniss treibt, was wir nicht brauchen, nicht so hoch schätzen.

Zeit—elementarische, nicht durch Schönheit verklärte Sinnlichkeit (wie die der Renaissance und der Griechen), Wüstheit und Kaltsinn sind die Voraussetzungen gegen welche Wagner und Schopenhauer kämpfen, auf welche sie wirken—der Boden ihrer Kunst. Brand der Begierde, Kälte des Herzens—Wagner will Brand des Herzens, neben dem Brand der Begierde, Schopenhauer will Kühle der Begierde neben der Kühle des Herzens (der Schopenhauer des Lebens, nicht der der Philosophie).

Goethe—“Byron’s Kühnheit Keckheit und Grandiosität, ist das nicht alles bildend? Wir müssen uns hüten, es stets im entschieden Reinen und Sittlichen suchen zu wollen. Alles Große bildet, sobald wir es gewahr werden.”

Dies auf Wagner’s Kunst anzuwenden.

Voltaire, nach Goethe “die allgemeine Quelle des Lichts.”

Keller, Burckhardt zu erwähnen: vieles Deutsche erhält sich jetzt besser in der Schweiz, man findet es hier deutlicher erhalten.

Aberglaube vom Besitz—er macht nicht freier, sondern sklavischer, braucht viel Zeit, Nachdenken, macht Sorge, verbindet mit Andern, denen man nicht gleichstehen mag, weil man sie braucht; bindet fester an den Ort, an den Staat.— Der Bettler ist freilich abhängiger,—aber wenig Bedürfnisse, ein kleiner dazu ausreichender Erwerb und viel freie Zeit. Für die welche freilich keinen Gebrauch von der freien Zeit machen können, ist das Streben nach Besitz, wie das nach Ehren Orden usw., eine Unterhaltung. Der Reichthum ist oft das Resultat geistiger Inferiorität: er aber erregt Neid, weil durch ihn die Inferiorität mit Bildung maskiren kann. Insofern ist die geistige Ohnmacht der Menschen die indirekte Quelle von der unmoralischen Begehrlichkeit der Andern.— Dies, eine Betrachtung nach dem Kriege. Die Bildung als Maske, der Reichthum als Folge der innerlichen wirklichen Unbildung und Roheit.

Nichts ist schädlicher einer guten Einsicht in die Cultur, als den Genius und sonst nichts gelten zu lassen. Das ist eine subversive Denkart, bei der alles Arbeiten für die Cultur aufhören muss.

Nach dem Kriege missfiel mir der Luxus, die Franzosenverachtung, das Nationale—so wie Wagner an die Franzosen, Goethe an Franzosen und Griechen. Wie weit zurück gegen Goethe—ekelhafte Sinnlichkeit.

Die Dichtkunst ist älter bei den Griechen als die anderen Künste: sie also muss das Volk an den Sinn für Maass gewöhnt haben; ihnen mussten dann die anderen Künstler folgen. Aber was mässigte die Dichter?

Plan.

Zweck der Mittheilung
Freunde.

Das Undeutsche an Wagner:

es fehlt die deutsche Anmuth und Grazie eines Beethoven Mozart Weber, das flüssige heitere Feuer (allegro con brio) Beethovens Webers, der ausgelassene Humor ohne Verzerrung.

Mangel an Bescheidenheit, die lärmende Glocke. Hang zum Luxus.

Kein guter Beamter wie Bach. Gegen Nebenbuhler nicht Goethisch ruhig.

Neben einer Moral der Gnade steht eine Kunst der Gnade (Inspiration). Beschreibung!

Damals glaubte ich das Christenthum im Verschwinden zu sehen, Wagner sandte ihm auch einige böse Worte nach—dumpfer Aberglaube—jetzt—jenseits der Berge.

Die grosse Oper aus französischen und italiänischen Anfängen. Spontini, als er die Vestalin schuf, hatte wohl noch keine Note eig deutscher Musik gehört. Tannhäuser und Lohengrin—für sie hat es noch keinen Beethoven, allerdings einen Weber gegeben. Bellini Spontini Auber gaben den dramatischen Effect von Berlioz lernte er die Orchestersprache; von Weber das romantische Colorit. —

Was sich alles als Kraft, Inspiration, Gefühls-Überfluss geben möchte—Kunstmittel der Schwäche (der überreizten Künstler) um zu täuschen.

Der Luxus der Mittel der Farben der Ansprüche des Symbolischen. Das Erhabne als das Unbegreifliche Unausschöpfliche in Bezug auf Grösse. Appell an alles andere Grosse.

Ich zweifle nicht dass dieselben Dinge, in einen dicken süssen Brei eingehüllt, williger geschluckt werden.— Wahrheiten über Wagner.

Diese wilden Thiere mit Anwandelungen eines sublimirten Zart- und Tiefsinns—haben nichts mit uns zu thun. Dagegen z. B. Philoctet.

Wotan—die Welt vernichten, weil man Verdruss hat.

Brünnhilde—die Welt vernichten lassen, weil man liebt.

Wotan, wüthender Ekel—mag die Welt zu Grunde gehen.

Brünnhilde liebt—mag die Welt zu Grunde gehen.

Siegfried liebt—was schiert ihn das Mittel des Betrugs. Ebenso Wotan. Wie ist mir dies alles zuwider!

Wie Meister Erwin von Steinbach von seinen französischen Mustern und Meistern abhängig ist, frei und sie überragend, so Wagner von den Franzosen und Italiänern.

Der Gewölbebau wahrscheinlich von den Diadochen auf die Römer übergegangen, wahrscheinlich.

Macht und Pracht, Wille der Römer.

Gegensatz—Horaz unter lauter ewigen festgewordenen Dingen—wir unter lauter ganz kurzen: jedes Geschlecht soll sein eignes Feld bestellen.

Römer Schöpfer aller Rundformen, nicht nur Ausbildner mit Genialität.

Bei Goethe ist der grösste Theil der Kunst in sein Wesen übergegangen. Anders unsere Theaterkünstler, die im Leben unkünstlerisch und nur Theater-Mitleiden Theater Tasso’s.

Die Wirkungen der Wagnerischen Rhetorik sind so heftig, dass unser Verstand hinterdrein Rache übt—es ist wie beim Taschenspieler. Man kritisirt Wagner’s Mittel der Wirkung strenger. Im Grunde ist es ein Verdruss darüber, dass Wagner nicht feinere Mittel nöthig fand um uns zu fangen.

Wie Musik im Freien bei windigem kaltem Wetter.

Die Freude über Rée’s psychologische Beobachtungen eine der allergrössten. Woher? so empfand ich, die Motive der Menschen sind nicht viel werth. Wie Socrates von den weisen Menschen, so ich von den moralischen. Damals machte ich Ausnahmen; um diese recht hoch zu stellen, stellte ich jene so tief (und missverstand dabei gewiss den Autor).

Das vorige Jahrhundert hatte weniger Historie, wußte aber mehr damit anzufangen.

Wie kann man nur solchen Genuß an der Trivialität haben, daß Selbstliebe die Motive aller unserer Handlungen abgiebt! 1) Weil ich lange nichts davon wußte (metaphysische Periode) 2) weil der Satz sehr oft erprobt werden kann und unseren Scharfsinn anregt und so uns Freude macht 3) weil man sich in Gemeinschaft mit allen Erfahrenen und Weisen aller Zeiten fühlt: es ist eine Sprache der Ehrlichen, selbst unter den Schlechten 4) weil es die Sprache von Männern und nicht von schwärmerischen Jünglingen ist (Schopenhauer fand seine Jugendphilosophie namentlich das 4te Buch sich ganz fremd—) 5) weil es antreibt, es auf unsere Art mit dem Leben aufzunehmen, und falsche Maßstäbe abweist; es ermuthigt.

Rückschritt gegen das vorige Jahrhundert in Ethik—Helvetius. Von da abwärts Rousseau Kant Schopenhauer Hegel.

Die Heftigkeit der erregten Empfindung und die Länge der Zeitdauer stehen im Widerspruch. Dies ist ein Punct, worin der Autor selber keine entscheidende Stimme hat: er hat sich langsam an sein Werk gewöhnt und es in langer Zeit geschaffen: er kann sich gar nicht unbefangen auf den Standpunct des Aufnehmenden versetzen. Schiller machte denselben Fehler. Auch im Alterthum wurde viel zurecht geschnitten.

Dies sah ich ein, mit Betrübniss, manches sogar mit plötzlichem Erschrecken. Endlich aber fühlte ich dass ich, gegen mich und meine Vorliebe Partei ergreifend, den Zuspruch und Trost der Wahrheit vernehme—ein viel grösseres Glück kam dadurch über mich, als das war, welchem ich jetzt freiwillig den Rücken wandte.

Wagner’s Nibelungen-Ring sind strengste Lesedramen, auf die innere Phantasie rechnend. Hohes Kunstgenre, auch bei den Griechen.

Widerspruch im vorausgesetzten Zuhörer. Höchst künstlerisch als Empfänger und völlig unproductiv! Die Musik tyrannisirt die Empfindung durch allzupeinliche Ausführung des Symbolischen, die Bühne tyrannisirt das Auge. Etwas Sclavenhaft-Unterthäniges und doch ganz Feuer und Flamme zugleich bei dieser Kunst—deshalb eine Parteizucht sonder Gleichen nöthig. Deshalb Judenthum usw. als Hetzpeitsche.

Моей ошибкой было то, что я приехал в Байройт с неким идеалом: поэтому мне пришлось пережить самое горькое разочарование. Меня оттолкнул избыток безобразного, искаженного, чересчур пряного.

Об основах поэтического искусства
Предвзятые мнения о поэтах.
Афоризмы.

Я видел, как в высших сословиях распространяется осознание значения социалистических идей, и я должен был бы сказать вслед за Гёте: «люди, кажется, не чувствуют, что надо сперва все потерять, чтобы достичь своего рода двусмысленной выгоды».

Гёте: «То томящееся, что было во мне заключено и что я в прежние времена, возможно, слишком лелеял, а в последующей жизни всеми силами стремился перебороть, было уже не к лицу мужчине, и он искал поэтому полного окончательного удовлетворения». Конец?

Гёте: «Прекрасное — это когда мы видим закономерно живое в его великой деятельности и совершенстве, и это влечет нас к воспроизводству, и мы чувствуем себя полными жизни и вовлеченными в высшую деятельность».

Середина, лучшее (в выборе проблемы, выражения, в искусстве). Мощная эстетика. Это не барочный стиль.

Монтень: «кто был однажды настоящим глупцом, никогда уже больше не станет действительно мудрым». Это, чтобы почесать себя за ушами.

Мильтон у Тэна I, 656. «Правда, которая сперва приносит позор.»

Влияние Шопенгауэра

Повальная благочестивость, совершенно по-вольтериански настроенный Шопенгауэр, которому была бы непонятна его четвертая книга, в сторонку.

Мое недоверие к системе с самого начала. Личность выходит на первый план, он типичен как философ и подвижник культуры. К преходящему в его учении, к тому, что не определяло его жизнь, присоединялось однако всеобщее почитание — в противоположность мне. Продукция философа казалась мне единственным действием, которое он продолжает после себя оказывать, — но меня самого сдерживало суеверие относительно гения. Отвод глаз.

После Демосфена речь должна быть скульптурно «высечена резцом».

Демосфен изучал Фукидида с точки зрения стиля.

«Сдержанность древних авторов в применении вызывающих удивление средств выражения, которые были в их распоряжении».

По возможности избегать нагромождения более чем двух кратких слогов — ритмический закон Демосфена.

Заканчивать речь, как и трагедию, по возможности спокойно и с достоинством — это по-афински.

Мы любим заканчивать по-другому.

Полезное образование
Декоративное образование.

Поскольку я сравнил Вагнера с Демосфеном, я должен показать и противоположное. Бругэм у Бласса, 188, 196 — с. 173.

Величайшего оратора-импровизатора Демада ценили выше Демосфена. Согласно Теофрасту, последний «достоин Афин», первый — «превыше Афин».

«Человек, который состоит из слов, притом из горьких и искусственных», — сказал Эсхин о Демосфене.

Афина Паллада
О полезном и декоративном воздействии способности суждения.

Вагнер, чьи писательские образцы и попытки (вначале) принадлежат тому времени, всеобщую ошибку которого так описал один француз — au delà de sa force.

Декоративные искусства
Развлекательно-декоративное образование
возросшая разборчивость по части роскоши.

Вечное строительное искусство римлян.
Мост в испанской Алькантаре.

«Мысленный образ» вместо образа фантазии.

Драматург, когда он говорит о себе, играет некую роль; это неизбежно. Вагнер, говорящий о Бахе и Бетховене, говорит как тот, каким бы он хотел казаться. Но он убеждает только убежденных, его мимика и подлинное существо яростно спорят друг с другом.

Недостаток метафизики: она делает равнодушным к действительному порядку этой жизни — как и к морали. Она всегда пессимистична, ибо стремится вовсе не к здешнему счастью.

Относительно греческих поэтов нас приучили обманывать самих себя. Пусть бы каждый сказал, как есть: то мне не нравится, а это мне мало что говорит, здесь я не согласен с принятой оценкой и т. д. — тогда было бы больше уважения к филологам как к честным людям, даже несмотря на риск, что их классический вкус может быть поставлен под сомнение.

Греческий дифирамб является стилем барокко поэтического искусства.

Против нашего восторга от чрезмерности метафор, редких слов и т. д. — Хвала Еврипиду.

Что станет с искусством, которое достигло своего конца? Оно отомрет само — оказанное им воздействие пойдет на благо другим областям, точно так же, как и освобождающаяся теперь, при его кончине, не использованная энергия. Но куда, например?

Путь к мудрости

Усиление
Соразмерность (красота как пропорция)
Освобождение.

Тем же самым способом, как мы сейчас сознательно укрепляемся при помощи духа, так же благодаря аналогии получают обратное заключение.

Волны — в тихий летний день шелестящие у берега — счастье в саду Эпикура.

Драма — религиозный факт, первоисток — в храмовом культе. Ошибочное понятие мифа — греки считали его историей. Поэты, напротив, выдумывали без всякого стеснения.

Гёте: «порой не следует вредить заблуждению, чтобы не навредить истине».

Гёте определяет долг так: «когда любят то, что сами себе предписывают».

Обычно: «когда предписывают себе то, что любят».

Чувство ритма проявляется сперва в большом:

Противопоставление колы (гекзаметр и гекзаметр). Еврейская ритмика на этом остановилась. То же и периоды в прозе. Постепенно чувство времени становится тоньше, прежде всего в заключении.

“Ipsum viventem quidem relictum, sed sola posteritatis cura et abruptis vitae blandimentis.” Tac. hist. II 54.

Кто не переживал, как подлейшая клевета и самая ядовитая зависть прикидываются состраданием, тот еще ничего не знает о злобе.

Так как все хотят счастья, то свойства, аффекты весьма различны и едва поддаются изменениям: так что нужно все начинания остроумно использовать. Этика для остроумных.

Вероятно: господство специалистов и самомнение массы, будто это она сама может господствовать с их помощью.

Когда производишь нечто, выходящее за пределы духовного и эмоционального кругозора твоих знакомых — зависть и ненависть как сочувствие — партия рассматривает этот труд как вырождение, заболевание, совращение. Вытянувшиеся лица.

Вместо того чтобы переливаться в жизнь, вагнеровское искусство только подпитывает в вагнерианцах тенденции (напр., религиозную, национальную).

Мы похожи на живых зверей на щите Гефеста — эстетфеномен, но свирепый!

Надо иметь мужество любить в искусстве то, что нам действительно нравится, и признаваться в этом, даже если здесь проявляется дурной вкус. Так можно продвинуться вперед.

Перевернутая мораль, напр. в «Тристане», когда нарушитель верности берется делать упреки: совсем иначе у греков.

Слишком много музыки к вагнеровской драме.

Новелла: по причине смерти moriendi perdere causas. Самоубийца, который в поисках смерти —

При чтении книги обычно воображают, что основной тон — это первое, что из нее слышно, — но при этом в нее что-то вносят, и именно это и слышат.

Гл. VII. Воспитание.
Германия в своей акции — реакции проявляет себя варварски.

К моральным «заслугам» стремится прежде всего тот, кто не может сделать свой успех очевидным — несвободный, стесненный.

Искусство Вагнера рассчитано на близоруких — необходима слишком большая близость (миниатюра), но в то же время и на дальнозорких. Но не на нормальное зрение.

Тогда я верил, что мир с эстетической точки зрения - это спектакль и таким воспринимается его поэтами, но как моральный феномен является обманом:поэтому я пришел к заключению, что мир может оправдать себя только как эстетический феномен.

Когда я вслушивался в общее звучание греческих философов, я думал, что воспринимаю звуки, которые привык слышать в греческом искусстве, а именно в траге- дии. В какой степени дело тут действительно было в гре- ках, а в какой - просто в моем слухе, слухе человека, очень нуждающегося в искусстве - этого я и сейчас не мо- гу высказать с определенностью.

1 Одиночка и многие
2 Продолжение искусства
3 Нео-древность
4 Источники силы
5 Образ ближайшего будущего
6 Собственность
7 Воспитание.

Польша — единственная страна европейско-римской культуры, которая никогда не переживала Ренессанса. Реформация церкви без реформы всей духовной жизни, поэтому не были пущены крепкие корни. Иезуитство — дворянская вольница создала для этого почву. Точно так же было бы с немцами без Эразма и влияния гуманистов.

Греки были готовы, когда Гомер показал им произведения искусства — он мог рассчитывать на понимание длинных обозримых композиций — тут народ должен быть развит! Подумайте о германцах с их эффектами мгновения в «Эдде»!

То, что Гомер умел, строить композицию, видно по творческой ревности Гесиода, который тоже строил композицию.

Я хотел бы, чтобы правильно мыслящие читатели приняли эту книгу как некий вид покаяния за то, что я прежде дал ход довольно опасной эстетике, старанием которой было представить все эстетические явления как «чудо» — — тем самым я нанес ущерб сторонникам Вагнера и, возможно, самому Вагнеру, который согласен со всем, что придает высокий ранг его искусству, будь то обоснованно или необоснованно. Возможно, своим одобрением со времен его сочинения о «назначении оперы» я склонил его к еще большей определенности и привнес несдержанность в его сочинения и поступки. Я очень об этом сожалею.

Измышление поэта может стать мифом, если оно по мере распространения встречает доверие: — как зыбка грань между употреблением слова и злоупотреблением им.

С гармонией удовольствий, в которых купается человек, действительно обстоит так же, как с гармонией сфер: мы их больше не слышим, когда живем внутри них.

Анализ возвышенного.

Мой способ сообщать историческое по сути дела состоит в изложении моих собственных переживаний в той или иной связи с прошедшими временами и ушедшими людьми. Ничего взаимообязывающего — что-то мне вспомнилось, прочее — нет. Наши историки литературы скучны, ибо они заставляют себя обо всем говорить и судить, даже там, где они ничего не переживали.

Was wirkt noch? Принцип живописцев, музыкантов и поэтов: они сначала спрашивают сами себя, исходя из времени, когда они не были продуктивными.

Страх, что вагнеровским фигурам не поверят, будто они живые: поэтому они ведут себя так сумасбродно.

Мы делаем ошибки по отношению к намеченному нами образу жизни, потому что наше настроение весьма различно в момент намерения и в момент исполнения.

Искусство начинается с карикатуры. Когда нечто имеет значение, это радует. Когда над значительным подтрунивают и смеются, это радует еще больше. Высмеивание как первый знак более высокой душевной жизни (как в изобразительном искусстве).

«Там, однако, где искусство ограничивает себя в своих средствах, оно должно быть мощным в своей сути». Якоб Буркхардт.

Греческая проза — намеренное ограничение в средствах. Почему? Простое в конце подъема. Сложное в начале и напоследок.

Я вытянул при этом жребий идеалистов, — в результате объект, значащий для них так много, будет внушать им отвращение. Идеальный монстр; настоящий Вагнер съеживается.

Как источена и изъязвлена человеческая жизнь, как всецело построена на обмане и лицедействе, как все возвышающее, все иллюзии, всякое удовольствие от жизни проистекают из заблуждения — и как поэтому следует искать происхождение такого мира не в моральном существе, но возможно в неком художнике-творце. При этом я имею в виду, что этому существу вовсе не подобает почитание в христианском смысле (который выдвигает Бога любви и добра) и даже не побоялся бы заикнуться о том, не может ли это представление, насильственно привитое немецкой сущности, так же насильственно быть вырвано из нее. При этом я полагал, что открыл в искусстве Вагнера путь к немецкому язычеству, по меньшей мере мост к специфическому нехристианскому воззрению на мир и человека. «Боги злы и умны: они заслуживают гибели, человек добр и глуп — у него есть лучшее будущее, и он его достигнет, как только те уйдут в свои последние сумерки», — так мог бы я тогда сформулировать мое кредо, в то время как сейчас я — — —

То, что сначала является привычным, будет потом дополнительно отягощено не только пиететом, но и разумом и причинами, и как бы пропитано ими. В результате дело выглядит вполне разумным (многое в нем исправлено и приукрашено). Это вводит в заблуждение относительно его происхождения.

Национальное есть влияние одной прошедшей культуры на совершенно изменившуюся, на других принципах построенную культуру. То есть логически противоречивое в жизни народа.

Мы должны воспротивиться ложному подражанию Вагнера. Если он вынужден, чтобы создать «Парсифаля», черпать новые силы из религиозного источника, то это не образец, а опасность.

Есть читатели, которые предпочитают несколько высокопарный и неуверенный тон моих ранних работ тому, к которому я стремлюсь ныне — максимальной определенности характеристик и гибкости во всех движениях, осторожной умеренности в употреблении всех патетических и иронических средств искусства. Пусть те читатели, которые не хотели бы дать зачахнуть своему вкусу, найдут для себя в представляемых здесь на их суд сочинениях нечто приятное взамен тому, что я огорчил их изменением моего вкуса. Ведь мы постепенно в столь многих и серьезных устремлениях стали настолько непохожими, настолько чужими, что в момент, когда мне еще раз приходится обращаться к вам, я хотел бы говорить только о безобиднейшем из различий — о различии стиля.

Вагнер не питает настоящего доверия к музыке: он привлекает родственные ощущения, чтобы придать ей характер величия. Он сам настраивается на другого, он сперва предлагает своим слушателям опьяняющие напитки, чтобы они поверили, будто их опьянила музыка.

«Детское искусство кощунствует больше всего». Группа перед статуей, статуя перед гермой и т. д. «Как раз трудностей они еще не знают». Якоб Буркхардт.

Ковер — родина бесконечно себя повторяющего. Его можно найти на вазах и бронзовых сосудах. Так как все мелко и бесчисленно, видишь не выражение души, но только жесты.

Самое отрадное явление — это Брамс, в чьей музыке течет больше немецкой крови, чем у Вагнера — этим я хотел бы сказать много хорошего, но отнюдь не только хорошего.

Хочу лишь признаться: я надеялся, что благодаря искусству у немцев можно будет полностью отбить охоту к застоявшемуся христианству — немецкая мифология как ослабляющая, приучающая к политеизму и т. д.

Какой страх перед реставративными течениями!!

Как некто, прощающийся навсегда, проявляет теплые чувства даже к менее уважаемым знакомым и протягивает им руку, так и я именно сейчас, неудержимо удаляясь от берегов, к которым прежде направлял мой корабль, чувствую в себе большее расположение к некоторым моим ранним работам.

Древнее портретное сходство в Микенах — позднее этот след прервался.

Животный мир лучше, чем человек — он связан не символически.

Трудно нападать на Вагнера в деталях и не быть правым; его способ искусства, его жизнь, характер, его мнения, склонности и антипатии — все имеет больные места. Но как целое это явление выдерживает любые нападки.

То, что Платон в конце отвернулся от искусства, символически-типично.

Если бы Вагнер думал об этом по-другому: ну что ж, мы хотим быть лучшими вагнерианцами, чем сам Вагнер.

Развитие Sophocles я понимаю полностью — неприятие помпы и пышных эффектов.

Улыбка — это выражение жизни, моментального (даже когда они умирают, эгинцы).

Самое высокое задание в конце публично поблагодарить Вагнера и Шопенгауэра и в то же время как бы заставить их выступить против себя.

Der фракийский пессимизм у Геродота: рожденного оплакивали.

Тем писателям, которые с умом пишут против разума, следовало бы подумать, как не опротиветь самим себе.

Богатый стильследует за велики м.

Города, художники и школы соревнуются.

Тело образуется задолго до выражения души.

Бедра гораздо раньше груди.

Полезное стоит выше приятного (прекр асного),так как оно косвенным образом достигает приятного, причем на длительное время, а не на мгновение, или же стремит- ся создать базис для приятного (напр. здоровье). Искус- ство прекрасного или рассчитано лишь на мгновение, или совпадает с полезным; полезное никогда не является своей собственной целью, в отличие от приятного.

Никогда нельзя забывать заслугу Вагнера, ибо он во второй половине 19 века по-своему — что, правда, вовсе не выказывает в нем доброго и проницательного человека — вспомнил об искусстве как о важном и великолепном занятии.

Ужасно, до какой степени я сам мог испытывать удовольствие от стиля Вагнера, который настолько небрежен, что не достоин этого художника.

Стиль Вагнера. Привычка поспешно высказывать свое мнение о важных вещах без достаточных знаний сделала его неопределенным и неуловимым; к тому же честолюбивое стремление сравняться с остроумными фельетонистами; и, наконец, высокомерие, которое легко сочетается с небрежностью: «смотри, все было очень хорошо».

Самое лучшее в голоде то, что он вызывает аппетит.

Предисловие. Положение мудреца по отношению к искусству. Греки тоньше, чем мы: мудрец — человек со вкусом.

Не только голод понуждает (просто он не должен быть слишком мучительным) — «любовь» тоже, говорят мечтатели, — но ведь и вкус тоже. Да, вкус уже предполагает аппетит — иначе нам не будет вкусно. Критика — это удовольствие от хорошего и увеличение удовольствия посредством познания неудачного. Откуда тогда бесчисленные критики, если нет при этом удовольствия? В этом смысле на пользу даже плохое, когда оно взывает к уничтожению и доставляет при этом удовольствие. В том числе удовольствие сделать лучше.

Emerson, с. 328 (эссе) «глаз дорисовывающего ума».

Предисловие. Эту книгу я мог бы озаглавить: из души художников и писателей; на самом деле это продолжение пятой главной части, которая носит это же название.

Предисловие. Я не знаю другого способа познать что-то хорошее, как самому совершить что-то хорошее. Это дает нам крылья, на которых можно лететь к некоему далекому гнезду, в котором гнездится хорошее.

Шопенгауэр оптимист, когда он говорит (Parerga, II с. 598): «Существует 2 истории: политическая и история литературы и искусства. Первая — история воли, вторая — история интеллекта. Поэтому одна сплошь устрашающая, даже ужасная — вторая, напротив, всегда радостная и ясная.» О-го-го!

Как бы мы ни подвергали анализу мораль, - наша собственная, угнездившаяся во всем нашем существе, не может быть при этом проанализирована. Характер нашей правоты и неправоты остается вне поля критики. «Тональность поиска это одно, а тональность обладания - другое».

Меня беспокоит, что влияние Вагнера в конце концов впадает в тот поток, который пробивается по ту сторону гор и который способен протекать даже сквозь горы.

Шопенгауэр, Парерга II 630: «иной человек содержит в себе по крайней мере 10-кратно большую степень бытия, нежели другой — бытийствует в десять раз больше

Сравнение III акта «Тристана» с симфонией; «Рождение трагедии» — неясно и высокопарно, как я тогда любил выражаться по примеру Вагнера —

В четвертом веке открыт мир внутреннего волнения — Скопас, Пракситель, выражение. (Но еще нет Фидия. Законы строгости.)

Эмерсон с. 331, эссе. «Жизнь истины холодна и в этом смысле печальна, но это не жизнь раба и т. д.»

«Быть великим — значит быть неверно понятым».

Идеальность Шиллера охарактеризовать (лучше всего по письмам Кернера).

Фриз в Фигалии — высочайшей страстности.

Та же сумма таланта и прилежания, которая создает классика, через какое-то время опоздания создаст художника барокко.

От него требуют, чтобы он при хорошей игре делал плохую мину.

Вагнер прервал движение, пагубно, больше не выйти на дорогу.

Мне мерещилась некая совпадающая с драмой симфония. Вытекающая из песни.

Но оперу, эффект, ненемецкое Вагнер увел куда-то прочь. Все мыслимые средства искусства на самом высоком подъеме.

Полное отсутствие морали у героев Вагнера. У него есть чудесное озарение, возможное только в искусстве: упрек грешника, обращенный к невиновному: «О, король» — Тристан к Марку.

Попробуйте послушать второй акт «Гибели богов» без драматургии: сумбурная музыка, дикая, как дурной сон, и такая ужасно отчетливая, будто она хочет быть услышанной даже глухими. Это речь, не говорящая ничего: это устрашает. Драма — это чистое избавление. — Разве это похвала, что такая музыка сама по себе невыносима (отвлекаясь от отдельных, намеренно изолированных мест) как целое? — Достаточно того, что эта музыка без драмы — беспрерывное отрицание всех высочайших стилевых закономерностей старой музыки: кто к ней окончательно привык, перестает чувствовать эти законы. Но выиграла ли драма от подобного дополнения? Добавлена символическая интерпретация, некий вид филологического комментария, который связал вечно свободную фантазию понимания — тирания! Музыка — это язык толкователя, который беспрерывно говорит и не дает нам вставить слова; более того, говорит тяжелым языком, который опять же требует толкования. Кто отдельно сначала выучил поэзию (язык!), затем претворил ее зрительно в действие, затем отыскал и понял музыкальную символику и полностью вжился, да, влюбился во всю эту троицу, — тот получит в итоге огромное наслаждение. Но ведь как претенциозно! И ведь это невозможно иначе, чем на отдельные мгновения — ибо слишком захватывающе это десятикратное общее напряжение глаза, уха, ума, чувства; высочайшая нагрузка восприятия без всякого продуктивного противодействия! — Это могут очень немногие, откуда же воздействие на столь многих? Потому что внимание рассеивается, многие места стираются, потому что внимание уделяется то музыке, то драме, то одной только сцене в итоге — произведение разъято. — Таким образом жанру вынесен приговор: результатом является не драма, а какой-то момент или произвольный выбор. Создатель нового жанра должен обратить здесь внимание! Вовсе не искусства вечно друг подле друга — а умеренность древних, которая соразмерна человеческой природе.

Музыку из закрытых помещений в горы илесные просторы.<<<

30. Лето 1878 583

Постепенный отказ от

союза наций

союза партий

союза дружбы

консистенции действий.

Понимание несправедливости идеализма, в том, что я отомстил Вагнеру за мои обманутые ожидания.

Вагнер, который своими прозаическими сочинениями хочет скорее удивлять, нежели быть понятым.

Im Frühling grasbewachsener Weg im Walde—Unterholz und Gebüsch, dann höhere Bäume—Gefühl der wonnigen Freiheit.

Натура Вагнера делает поэтом, можно изобрести еще более высокую натуру. Одно из его великолепных достижений, которые в конце концов оборачиваются против него самого. Так каждый человек должен подниматься над самим собой, поднимать свой взгляд над своими возможностями: человек становится чередой альпийских долин, поднимающихся все выше.

Es entschlüpfen ihm kurze Stellen guter Musik: fast immer im Widerspruch zum Drama.

Князья и дворяне, чье внешнее отношение к идее праздника очень мило описывается маленькой басней. Высокопоставленный гость и т. д.

Оглушающее или радостное действие почти всего вагнеровского искусства. Зато я могу показать места, где Вагнер выше, где от него исходит чистое счастье.

Я никогда не хотел бы снова услышать некоторые звуки невероятной естественности; да и просто забыть их — Materna.

Музыка Вагнера всегда чем-то интересна: и таким образом могут отдыхать то чувство, то рассудок. Это общее расслабление и возбуждение нашего существа и есть то, за что мы так благодарны. В результате мы склонны удостаивать похвалы его ошибки и недостатки, поскольку они способствуют нашей собственной продуктивности.

Вагнер, чье честолюбие еще больше, чем его дарование, многократно осмеливался на то, что превышает его силы — но это пробуждает почти страх, когда видишь кого-то, кто так неустанно штурмует нечто непобедимое — фатум в себе самом.

Искусство, которое отрицает гармонию бытия и выносит ее за пределы мира. Все эти запредельники и метафизики.

Критика морали — это высокая степень моральности, но с этим, как в любой критике, сплавляются тщеславие, честолюбие, стремление победить.

Наше мышление должно иметь терпкий аромат, как ржаное поле летними вечерами.

Сдувать золотую пыль.

О Вагнере, как и о Шопенгауэре, можно без стеснения говорить даже при их жизни — их величие, которое мы все еще вынуждены класть на другую чашу весов, будет всегда перевешивать. И тем более следует предостерегать от опасности их влияния.

Вздымающееся, бурлящее, колеблющееся в целокуп-ности вагнеровской музыки.

Я советую каждому не бояться одинаковых путей (Вагнер и Шопенгауэр). По-настоящему нефилософское чувство раскаяния стало мне совершенно чуждым.

Я чувствую себя так, будто выздоровел после болезни; я думаю с невыразимым наслаждением о «Реквиеме» Моцарта. Простая пища снова нравится мне.

Дионис первый бог фракийцев, их Зевс, как Вотан.

Мендельсон, в котором им не хватает силы потрясения (кстати, талант ветхозаветного еврея), при том, что то, чем он обладает — свобода в законах и благородные аффекты в границах красоты, — не заменяют им этого.

Шопенгауэр в сущности прославляет волю (всемогущее, которому служит все). Вагнер славит страсть как мать всех великих и даже мудрых.

Влияние на молодежь.

Сам Вагнер довольно часто признавал все это в доверительных беседах: я хотел бы, чтобы он сделал то же самое публично. Ибо в чем заключается величие характера, если не в том, что он в состоянии выступить даже против себя ради истины?

Глубокомыслие, примененное к неясному, но высокопарному выражению Вагнера («пространством здесь становится время»).

«Глаз Вотана» трогателен, уголки рта филолога вздрагивают — но недовольство утонченными головами, из которых вещает только партийный дух и которые вероятно замечают небрежность.

Природные законы развития искусства суть собственно следствия психологических вещей, тщеславия, честолюбия и т. д.

Стиль барокко — об этом следует сказать.

Ход внутреннего развития Вагнера угадать очень трудно — на его собственные описания внутренних переживаний нельзя положиться. Он пишет партийные сочинения для приверженцев.

Мы переживаем закат последнего искусства — Байройт убедил меня в этом —

Обезображивание человеческой души следует с той же необходимостью, как стиль барокко за классическим — во все времена.

Вагнеровские боги, из которых ни один «ни на что не годен».

Нужно только совершить нечто хорошее и новое, — тогда увидишь по своим друзьям, что это значит: делать плохую мину при хорошей игре.

Высказывание Шиллера «от превосходного нет никакого спасения, кроме любви» — типично вагнеровское. Глубокая ревность ко всему великому, у которого он может взять только одну сторону — (Ренессанс, французское и греческое искусство стиля).

Заблуждение сделало поэтов поэтами. Заблуждение заставило так высоко оценивать поэтов. Заблуждение позволило затем философам подняться еще выше.

У Вагнера слепое отрицание хорошего (как Брамса), у партии — зрячее отрицание (Липинер, Рэ).

Что такое партия, что есть фривольность? С точки зрения последней, я Вагнера не понимал.

Капризы красоты: сцена с Рейна, прерывающиеся огни, роскошество красок, как при осеннем солнце, пестрота природы; пылающий пурпур, меланхолическая желтизна и зелень наплывают друг на друга.

Стремления к побегу от разума и мира.

Кто хотел бы последовать за Вагнером на вершину его тщеславия, которую он всегда достигает там, когда говорит о «немецкой сущности» — впрочем, это вершина его неразумности: ибо если справедливость Фридриха Великого, достоинство и отсутствие зависти у Гёте, благородная отрешенность Бетховена, неутолимо стремящаяся к просветлению внутренняя жизнь Баха, если творчество без оглядки на блеск и успех, без зависти суть собственно немецкие свойства, то не удалось ли Вагнеру почти доказать, что он вовсе не немец?

«C’est la rage de vouloir penser et sentir au delà de sa force». Дудан. — Вагнерианцы.

Греческие художники затрачивали свои усилия на обуздывание, нынешние — на расковывание — острейшая противоположность!

Обуздыватель воли, расковыватель воли.

Мильтон: «это почти одно и то же — убить человека или хорошую книгу». Против партии.

Страшная дикость, раздавленное, уничтоженное, радостный вопль, внезапность, словом, особенности, свойственные семитам — я считаю, семитские расы с большим пониманием относятся к вагнеровскому искусству, чем арийские.

К предисловию. Я хотел бы дать совет моим читателям: отличительный признак того, что они проникли в чувства автора — но здесь ничего не добьешься силой. Путешествие способствует.

Тварная жизнь, которая дико наслаждается, захваты- вает, насыщается своей чрезмерностью и жаждет превра- щения-подобное у Шопенгауэра и Вагнера.Соответствие эпохе у обоих: никакой лжи и услов- ности, по сути никак

их обычаев и нравственности - чудо- вищное признание, что это есть дичайший эгоизм - чест- ность - опьянение, не смягчение. I Это страсть хотеть мыслить и чув ствоватьсвыше своих сил (франц.).<<< 30. Лето 1878 589

Признак здоровья древних в том, что даже их философия морали оставалась по эту сторону границы счастья. Наше исследование истины является эксцессом: это надо признать.

Мы не настолько страдаем от жизни и не настолько вялы и бедны эмоциями, чтобы искусство Вагнера было нам необходимо как лекарство. В этом, а не в каких-то неясных мотивах, главная причина враждебности: можно ведь не ценить так высоко что-то, к чему нас не влечет никакая потребность, в чем мы не нуждаемся.

Время — элементарная, не проясненная красотой чувственность (как чувственность Ренессанса или греков), опустошенность и холодность — вот предпосылки, против которых борются Вагнер и Шопенгауэр, на которые они воздействуют — почва их искусства. Пожар страсти, холодность сердца — Вагнер хочет пожара сердца наряду с пожаром страсти, Шопенгауэр хочет прохлады страсти наряду с прохладой сердца (Шопенгауэр в жизни, а не в философии).

Гёте — «Смелость, дерзость и грандиозность Байрона — разве все это не созидательно? Не следует искать этого всякий раз только лишь в безупречно-чистом и нравственном. Все великое созидательно, едва оно становится нам близко.»

Это можно применить к искусству Вагнера.

Вольтер, по словам Гёте, «общедоступный источник света».

Келлер, Буркхардт — упомянуть: многое из немецкого сейчас лучше сохраняется в Швейцарии, здесь его можно встретить явственнее сохранившимся.

Суеверие собственности — она не освобождает, но закабаляет, требует много времени, раздумий, доставляет заботы, связывает с теми, с кем не хотелось бы считать себя равным, но которые нужны; крепче привязывает к месту, к государству. — Нищий, конечно, более зависим, — но у него меньше запросов, маленький, рассчитанный на них доход и много свободного времени. Для тех, кто не может найти применения своему свободному времени, стремление к собственности, как и к почестям, орденам и т. д., служит развлечением. Богатство часто является результатом духовной неполноценности: оно возбуждает зависть, потому что благодаря ему можно скрывать образованностью свою неполноценность. В этом смысле духовная немощь человека является косвенным источником аморальных притязаний других. — Это рассуждения после войны. Образование как маска, богатство как следствие настоящей внутренней необразованности и грубости.

Ничто так не вредит хорошему пониманию культуры, как представление, будто в ней не имеет значения ничто, кроме гения. Это подрывной образ мыслей, при котором любые труды на ниве культуры должны прекратиться.

После войны мне не нравилась роскошь, презрение к французам, национальное — так же, как Вагнер к французам, Гёте к французам и грекам. Насколько далеко мы отстали от Гёте — отвратительная чувственность.

Поэтическое искусство у греков старше других искусств: оно должно было приучить народ к чувству меры; им должны были следовать другие художники. Но что давало меру поэтам?

План.

Смысл сообщения
Друзья.

Ненемецкое в Вагнере:

отсутствует немецкая прелесть и грация Бетховена, Моцарта, Вебера, струение веселого огня (allegro con brio) Бетховена, Вебера, искренний юмор без всяких гримас.

Нехватка скромности, гремящий колокол. Склонность к роскоши.

Никуда не годный служащий, в отличие от Баха. Не хватает гётевской сдержанности в отношении соперников.

Рядом с моралью пощады стоит искусство милости (вдохновение). Описание!

Тогда я надеялся увидеть исчезновение христианства, Вагнер тоже послал ему вслед несколько недобрых слов — тупое суеверие — теперь — по ту сторону гор.

Большая опера — из французских и итальянских истоков. Спонтини, когда он создавал «Весталку», вероятно, не слышал еще ни единой ноты собственно немецкой музыки. «Тангейзер» и «Лоэнгрин» — для них еще как будто не было никакого Бетховена, от силы разве что Вебер. Беллини, Спонтини, Обер создавали драматический эффект. У Берлиоза он учился языку оркестра; у Вебера — романтическому колориту. —

Все, что хотело бы выдать себя за силу, вдохновение, избыток чувств — искусственные средства слабости (перевозбужденных художников), чтобы обманывать.

Роскошь — средство окраски притязаний символического. Возвышенное как непостижимое, неисчерпаемое в отношении величия. Призыв ко всему иному величию.

Я не сомневаюсь, что те же самые вещи, замешанные в густую, сладкую кашу, проглатываются охотнее. — Истины о Вагнере.

Эти дикие звери с приступами некоей утонченной нежности и глубокомыслия — не имеют с нами ничего общего. Против этого, напр., Филоктет.

Вотан — уничтожить мир из-за дурного настроения.

Брунгильда — позволить уничтожить мир из-за любви.

Вотан, гневное отвращение — пусть мир погибнет.

Брунгильда любит — пусть мир погибнет.

Зигфрид любит — что ему до средств обмана. Также и Вотан. Как мне это всё противно!

Как мастер Эрвин фон Штайнбах от своих французских образцов и мастеров, будучи свободен и превосходя их, так и Вагнер от французов и итальянцев.

Сводчатые строения, вероятно, перешли от диадохов к римлянам. Вероятно.

Власть и роскошь, воля римлян.

Противоположность — Гораций среди одних только вечных окаменелостей, мы — среди сплошь кратковременных; каждое поколение должно возделывать свое собственное поле.

Римляне — творцы всех округлых форм, не только гениальные наставники.

У Гёте большая часть искусства перешла в его существо. Иначе у наших театральных деятелей, которые в жизни чужды искусству и только сочувствуют театру — Tasso.

Воздействие вагнеровской риторики настолько сильно, что наш разум вслед за тем мстит — это как с фокусником. Вагнеровские средства воздействия критикуют строже. В принципе это досада на то, что Вагнер не находит нужными более тонкие средства, чтобы провести нас.

Как музыка на улице при ветреной холодной погоде.

Радость от психологических наблюдений Рэ — одна из самых больших. Отчего? Так я понял, что человеческие мотивы не многого стоят. Как Сократ о мудрых людях, так я — о моральных. Тогда я еще делал исключения; чтобы весьма высоко выдвинуть одного, я ставил другого так низко (и при этом, конечно, неправильно понимал автора).

Прошлое столетие имело меньше истории, но больше понимало, что с нею делать.

И как только можно так наслаждаться той тривиальностью, что самолюбие дает мотив для всех наших поступков! 1) Это потому, что я долго ничего не знал об этом (метафизический период); 2) потому что это утверждение очень часто может быть проверено, дает толчок нашему остроумию и тем доставляет нам радость; 3) потому что чувствуешь себя заодно со всеми опытными и мудрыми всех времен: это язык честных, даже среди плохих; 4) потому что это язык мужчин, а не мечтательных юношей (Шопенгауэр находил свою юношескую философию, особенно 4-ю книгу, совершенно чуждой себе —); 5) потому что это побуждает принимать жизнь по нашему усмотрению и отвергает ложные масштабы; это придает мужества.

Отступление в этике по сравнению с прошлым веком — Гельвеций. Отсюда вниз — Руссо, Кант, Шопенгауэр, Гегель.

Бурность возбужденного чувства и длительность действия находятся в противоречии. Это пункт, в кото- ром автор сам не имеет решающего голоса: он, создавав- ший свое произведение долгое время, постепенно привык к нему, он не может непринужденно перейти на точку зрения воспринимающего. Шиллер совершал такую же ошибку. И в древности тоже многое по праву усекалось.

В это я всматривался с огорчением, иногда даже с внезапным испугом. Но в результате я почувствовал, что, настраиваясь против себя самого и собственных привязанностей, начинаю чувствовать участие и утешение истины — таким образом ко мне пришло гораздо большее счастье, чем прежнее, к которому я сейчас добровольно поворачиваюсь спиной.

«Кольцо Нибелунга» Вагнера — это в строжайшем смысле драма для чтения, рассчитанная на внутреннюю фантазию. Высокий жанр искусства, как у греков.

Отсутствие единства в предполагаемых слушателях. В высшей степени художественны как воспринимающие, и совершенно непродуктивны! Музыка тиранит чувство слишком мучительным воплощением символического, сцена тиранит зрение. Нечто рабски-подавленное в этом искусстве, и в то же время сплошь огонь и пламя — поэтому требуется беспримерная партийная дисциплина. Поэтому еврейство и т. д. в качестве подстегивающего кнута.