Der achte April 1777, wo F. A. Wolf für sich den Namen stud. philol. erfand, ist der Geburtstag der Philologie.

1.

Gegen die Wissenschaft der Philologie wäre nichts zu sagen: aber die Philologen sind auch die Erzieher. Da liegt das Problem, wodurch auch diese Wissenschaft unter ein höheres Gericht kommt.— Und würde wohl die Philologie noch existiren, wenn die Philologen nicht ein Lehrerstand wären?

Es ist schwer, die Bevorzugung zu rechtfertigen, in der das Alterthum steht: denn sie ist aus Vorurtheilen entstanden:

In Summa: theils aus Ignoranz, falschen Urtheilen und trügerischen Schlüssen, auch durch das Interesse eines Standes, der Philologen.

Bevorzugung des Alterthums sodann durch die Künstler, die das erkannte Maass und die Sophrosyne unwillkürlich zu einer Eigenschaft des gesammten Alterthums machen. Die reine Form. Ebenso durch die Schriftsteller.

Bevorzugung des Alterthums als einer Abbreviatur der Geschichte der Menschheit, als ob hier ein autochthones Gebilde sei, an dem alles Werdende zu studiren sei.

Thatsächlich ist nun allmählich Grund für Grund zu dieser Bevorzugung beseitigt, und wenn es die Philologen nicht merken sollten, so merkt man es sonst ausser ihren Kreisen so stark wie möglich. Die Historie hat gewirkt; sodann hat die Sprachwissenschaft die grösste Diversion, ja Fahnenflucht unter den Philologen selbst hervorgebracht. Nur die Schule haben sie noch: doch auf wie lange! In der bisherigen Form ist die Philologie am Aussterben: ihr Boden ist ihr entzogen. Ob überhaupt ein Stand von Philologen sich erhalten wird, ist sehr zweifelhaft: jedenfalls wäre es eine aussterbende Race.

Schon unsere Terminologie zeigt, wie sehr wir geneigt sind, die Alten falsch zu messen; der übertriebene Sinn der Litteratur z. B., oder wie Wolf von der “innern Geschichte der antiken Erudition” redet, er nennt es auch “die Geschichte der gelehrten Aufklärung.”

Was liegt für ein Hohn auf die “Humanitäts”-Studien darin, dass man sie auch belles lettres (bellas litteras) nannte!

Wolfs Gründe, weshalb man Aegypter Hebräer Perser und andre Nationen des Orients nicht auf Einer Linie mit Griechen und Römern aufstellen darf: jene erhoben sich “gar nicht oder nur wenige Stufen über die Art von Bildung, welche man bürgerliche Policirung oder Civilisation, im Gegensatze höherer eigentlicher Geistescultur, nennen sollte.” Er erklärt sie gleich darauf als die geistige oder die litterarische “bei einem glücklich organisirten Volke kann diese schon früher anfangen als Ordnung und Ruhe des äussern Lebens” (“Civilisation”). Er stellt dann den fernsten Osten von Asien (“ähnlich solchen Individuen, die es nicht an Reinlichkeit, Schicklichkeit und Bequemlichkeit von Wohnungen Kleidungen und allen Umgebungen fehlen lassen, aber niemals das Bedürfniss höherer Aufklärung empfinden”) den Griechen gegenüber (“bei den Griechen, auch bei den gebildetsten Attikern, trat oft das Gegentheil bis zur Verwunderung ein und man vernachlässigte das als unbedeutend, was wir vermöge unserer Ordnungsliebe insgemein als Grundlage der geistigen Veredlung selbst anzusehen pflegen”).

“Gegen Ende des Lebens befiel Markland, wie so viele seines gleichen früher, ein Widerwille gegen allen gelehrten Ruhm, dermaassen dass er mehrere lange gepflegte Arbeiten theils zerstreute, theils verbrannte.”

“In der Jugendzeit Winckelmanns gab es eigentlich kein Studium des Alterthums als in dem gemeinen Dienste von Brod erwerbenden Disciplinen—man las und erklärte damals die Alten, um sich besser zur Auslegung der Bibel und des corpus juris vorzubereiten.”

F. A. Wolf erinnert einmal daran, wie furchtsam und schwächlich die ersten Schritte waren, die unsere Ahnherrn zur Gestaltung der Wissenschaft thaten, wie sogar lateinische Klassiker gleich verdächtiger Waare unter Vorwänden auf den Markt der Universitäten eingeschwärzt werden mussten; im Göttinger Lectionskatalog 1737 kündigt J. M. Gesner Horatii Odas an “ut in primis, quid prodesse in severioribus studiis possint, ostendat.”

Newton wunderte sich, dass Männer wie Bentley und Hare sich über ein Comödienbuch herumschlügen (weil sie beide theologische Würdenträger waren).

Es ist so schwer, nur etwas aus dem Alterthume nachzuempfinden, man muss warten können, bis wir etwas zu hören bekommen. Das Menschliche, das uns das Alterthum zeigt, ist nicht zu verwechseln mit dem Humanen. Dieser Gegensatz ist sehr stark hervorzuheben, die Philologie krankt daran, dass sie das Humane unterschieben möchte; nur deshalb führt man junge Leute hinzu, damit sie human werden. Ich glaube, um das zu erreichen, genügt viel Historie: das Brutal-Selbstbewusste wird dadurch abgebrochen, wenn man Dinge und Schätzungen so wechseln sieht.— Das Menschliche der Hellenen liegt in einer gewissen Naivetät, in der bei ihnen der Mensch sich zeigt, Staat, Kunst, Societät, Kriegs- und Völkerrecht, Geschlechtsverkehr, Erziehung, Partei; es ist genau das Menschliche, das sich überall bei allen Völkern zeigt, aber bei ihnen in einer Unmaskirtheit und Inhumanität, dass es zur Belehrung nicht zu entbehren ist. Dazu haben sie die grösste Menge an Individuen geschaffen—darin sind sie über den Menschen so belehrend; ein griechischer Koch ist mehr Koch als ein andrer.

Das Christenthum hat das Alterthum überwunden—ja das ist leicht gesagt. Erstens ist es selbst ein Stück Alterthum, zweitens hat es das Alterthum conservirt, drittens ist es mit den reinen Zeiten des Alterthums gar nicht im Kampf gewesen. Vielmehr: damit das Christenthum erhalten blieb, musste es sich vom Geiste des Alterthums überwinden lassen z. B. von der imperium-Vorstellung, der Gemeinde usw. Wir leiden an der ungemeinen Unreinlichkeit und Unklarheit des Menschlichen, an der witzigen Verlogenheit, die das Christenthum über die Menschen gebracht hat.

Das griechische Alterthum ist als Ganzes noch nicht taxirt; ich bin überzeugt, hätte es nicht diese traditionelle Verklärung um sich, die gegenwärtigen Menschen würden es mit Abscheu von sich stossen: die Verklärung also ist unächt, von Goldpapier.

Ein grosser Vortheil für einen Philologen ist, dass seine Wissenschaft so viel vorgearbeitet hat, um sich in den Besitz der Erbschaft setzen zu können, wenn er es vermag—nämlich die Abschätzung der ganzen hellenischen Denkart vorzunehmen. So lange man im Einzelnen herum arbeitete, leitete eine Verkennung der Griechen; die Stufen dieser Verkennung sind zu bezeichnen. (Sophisten des zweiten Jahrhunderts, die Philologen-Poeten der Renaissance, der Philologe als Schullehrer der höheren Stände) (Goethe-Schiller)

Nachahmung des Alterthums: ob nicht endlich ein widerlegtes Princip?

Flucht aus der Wirklichkeit zu den Alten: ob dadurch nicht die Auffassung des Alterthums gefälscht ist?

Eine Art der Betrachtung ist noch zurück: zu begreifen, wie die grössten Erzeugnisse des Geistes einen schrecklichen und bösen Hintergrund haben; die skeptische Betrachtung: als schönstes Beispiel des Lebens wird das Griechenthum geprüft.

Richtig Urtheilen ist schwer.

Dass man nur durch das Alterthum Bildung gewinnen könne, ist nicht wahr. Aber man kann von dort aus welche gewinnen. Doch die Bildung welche man jetzt so nennt, nicht. Nur auf einem ganz castrirten und verlogenen Studium des Alterthums kann unsere Bildung sich erbauen.

Um nun zu sehn, wie wirkungslos dies Studium ist, sehe man nur die Philologen an: die müssten ja am besten durch das Alterthum erzogen sein.

2.

Wie wenig Vernunft, wie sehr der Zufall unter den Menschen herrscht, zeigt das fast regelmässige Missverhältniss zwischen dem sogenannten Lebensberufe und der Disposition dazu: die glücklichen Fälle sind Ausnahmen, wie die glücklichen Ehen, und auch diese werden nicht durch Vernunft herbeigeführt. Der Mensch wählt den Beruf, wo er noch nicht fähig zum Wählen ist; er kennt die verschiedenen Berufe nicht, er kennt sich selbst nicht; er verbringt seine thätigsten Jahre dann in diesem Berufe, verwendet all sein Nachdenken darauf, wird erfahrener; erreicht er die Höhe seiner Einsicht, dann ist es gewöhnlich zu spät, noch etwas Neues zu beginnen, und die Weisheit hat auf Erden fast immer etwas Altersschwaches und Mangel an Muskelkraft an sich gehabt.

Die Aufgabe ist meistens die, wieder gut zu machen, ungefähr zu recht zu legen, was in der Anlage verfehlt war; viele werden erkennen, dass der spätere Theil des Lebens eine Absichtlichkeit zeigt, die aus ursprünglicher Disharmonie entstanden ist; es lebt sich schwer. Am Ende des Lebens ist man’s aber doch gewohnt—dann kann man sich über sein Leben irren und seine Dummheit loben: bene navigavi cum naufragium feci, und gar ein Preislied auf die “Vorsehung” anstimmen.

Strengere Religionen fordern, dass der Mensch seine Thätigkeit nur als ein Mittel eines methaphysischen Planes verstehe: eine misslungene Wahl des Berufs lässt sich dann als Prüfung des Individuums zurechtlegen. Religionen nehmen nur das Heil des Individuums in’s Auge: ob das nun Sclave oder Freier, Kaufmann oder Gelehrter ist, sein Lebensziel liegt nicht in seinem Berufe und deshalb ist eine falsche Wahl kein grosses Unglück. Dies diene, die Philologen zu trösten; aber nackte Einsicht für die ächten Philologen: was wird aus einer Wissenschaft, die von solchen 99 betrieben wird? Diese, eigentlich ungeeignete Majorität legt sich die Wissenschaft zurecht und stellt an sich die Forderung nach den Fähigkeiten und Neigungen der Majorität: sie tyrannisirt damit den eigentlichen Befähigten, jenen Hundertsten. Hat sie die Erziehung in den Händen, so erzieht sie bewusst oder unbewusst nach dem eigenen Vorbilde: was wird da aus der Klassicität der Griechen und Römer!

Zu beweisen

Wie ist wohl einer am geeignetsten zu dieser Schätzung?— Jedenfalls nicht dann, wenn er so zum Philologen abgerichtet wird wie jetzt. Zu sagen, in wiefern die Mittel hier den letzten Zweck unmöglich machen.— Also der Philologe selber ist nicht das Ziel der Philologie. —

Leopardi ist das moderne Ideal eines Philologen; die deutschen Philologen können nichts machen. (Voss ist zu studiren dazu!)

Die Eitelkeit ist die unwillkürliche Neigung, sich als Individuum zu geben, während man keins ist; das heisst, als unabhängig, während man abhängt. Die Weisheit ist das Umgekehrte: sie giebt sich als abhängig, während sie unabhängig ist.

Ein grosser Werth des Alterthums liegt darin, dass seine Schriften die einzigen sind, welche moderne Menschen noch genau lesen.

Überspannung des Gedächtnisses—sehr gewöhnlich bei Philologen, geringere Entwicklung des Urtheils.

Bei der Erziehung des jetzigen Philologen ist der Einfluss der Sprachwissenschaft zu erwähnen und zu beurtheilen; für einen Philologen ziemlich abzulehnen: die Fragen nach den Uranfängen der Griechen und Römer sollen ihn nichts angehen: wie kann man sich auch sein Thema so verderben.

An den Philologen bemerke ich:

1) Mangel an Respekt vor dem Alterthum,
2) Weichlichkeit und Schönrednerei, vielleicht gar Apologie,
3) einfaches Historisiren,
4) Einbildung über sich selbst,
5) Unterschätzung der begabten Philologen.

Bergk’s Litteraturgeschichte, nicht ein Fünkchen griechischen Feuers und griechischen Sinnes.

Ich freue mich von Bentley zu lesen: “non tam grande pretium emendatiunculis meis statuere soleo, ut singularem aliquam gratiam inde sperem aut exigam.”

Horaz ist durch Bentley vor einen Richterstuhl gestellt, den er abweisen müsste. Die Bewunderung, die ein scharfsinniger Mann als Philologe erntet, steht im Verhältniss zur Rarität des Scharfsinns bei Philologen.— Das Verfahren bei Horaz hat etwas Schulmeisterliches, nur dass nicht Horaz selbst censirt werden soll, sondern seine Überlieferer; in Wahrheit und im Ganzen trifft es aber Horaz. Mir steht nun einmal fest, dass eine einzige Zeile geschrieben zu haben, welche es verdient, von Gelehrten späterer Zeit commentirt zu werden, das Verdienst des grössten Critikers aufwiegt. Es liegt eine tiefe Bescheidenheit im Philologen. Texte verbessern ist eine unterhaltende Arbeit für Gelehrte, es ist ein Rebusrathen; aber man sollte es für keine zu wichtige Sache ansehen. Schlimm, wenn das Alterthum weniger deutlich zu uns redete, weil eine Million Worte im Wege stünden!

Ein Schullehrer sagte zu Bentley: “Master, ich werde euren Enkel zu einem ebenso grossen Gelehrten machen als ihr seid.” “Wie so? sagte Bentley. Wenn ich nun mehr vergessen hätte, als du je wusstest?”

Bentley, sagt Wolf, ist als Litterator wie als Mensch den grössten Theil seines Lebens hindurch verkannt und verfolgt, oder doch mit Malignität gelobt worden.

Wolf nennt es die Blume aller geschichtlichen Forschung, sich zu den grossen und allgemeinen Ansichten des Ganzen zu erheben und zu der tiefsinnig aufgefassten Unterscheidung der Fortgänge in der Kunst und der verschiedenen Stile. Aber Wolf giebt zu, Winckelmann fehlte jenes gemeinere Talent, die philologische Kritik, oder es kam nicht recht zur Thätigkeit: “eine seltne Mischung von Geistes-Kälte und kleinlicher unruhiger Sorge um hundert an sich geringfügige Dinge mit einem alles beseelenden, das Einzelne verschlingenden Feuer und einer Gabe der Divination, die dem Ungeweihten ein Ärgerniss ist.”

“Eben da beweist die Kritik oft ihre beste Kraftäusserung, wo sie aus Gründen zeigt, bis zu welcher Stufe der Überzeugung auf beiden Seiten sich gelangen lasse und warum ein Ausdruck, eine Stelle unheilbar sei. Uns dünkt, die Ärzte, mit denen sich manchmal die Kritiker vergleichen, kennen in ihrer Kunst ganz ähnliche Triumphe.”

Bei der oft so tief sich aufdringenden Unsicherheit der Divination macht sich von Zeit zu Zeit eine krankhafte Sucht geltend, um jeden Preis zu glauben und sicher sein zu wollen: z. B. Aristoteles gegenüber, oder im Auffinden von Zahlennothwendigkeiten—bei Lachmann fast eine Krankheit.

3.

Nun wird es nicht mehr verwundern, dass die Bildung der Zeit, bei solchen Lehrern, nichts taugt. Ich entziehe mich nie, eine Schilderung von dieser Unbildung zu machen. Und zwar gerade in Beziehung auf die Dinge, wo man vom Alterthum lernen müsste, wenn man es überhaupt könnte (z. B. Schreiben Sprechen usw.).

Ausser der grossen Zahl unbefähigter Philologen giebt es nun umgekehrt eine Zahl von geborenen Philologen, welche durch irgendwelche Umstände verhindert sind, welche zu werden. Das wichtigste Hinderniss aber, welches diese geborenen Philologen abhält, ist schlechte Repräsentation der Philologie durch die unberufenen Philologen.

Die unwahre Begeisterung für das Alterthum, in der viele Philologen leben. Eigentlich überfällt uns das Alterthum, wenn wir jung sind, mit einer Fülle von Trivialitäten, besonders glauben wir über die Ethik hinaus zu sein. Und Homer und Walter Scott—wer erlangt wohl den Preis? Wenn man ehrlich ist! Wäre die Begeisterung gross, so würde man schwerlich seinen Lebensberuf darin suchen. Ich meine: erst spät beginnt es zu dämmern, was wir an den Griechen haben können: erst nachdem wir viel erlebt, viel durchdacht haben.

Wo zeigt sich die Wirkung des Alterthums? Nicht einmal in der Sprache, nicht in der Nachahmung von irgend etwas, nicht einmal in einer Verkehrtheit, wie die Franzosen sie gezeigt haben. Unsre Museen füllen sich; ich empfinde immer Ekel, wenn ich reine nackte Figuren griechischen Stils sehe: vor der gedankenlosen Philisterei, die alles auffressen will.

Man vergleicht unsere Zeit wirklich mit der Perikleischen in Schulprogrammen, man gratulirt sich zum Wiedererwachen des Nationalgefühls, und ich erinnere mich einer Parodie auf die Leichenrede des Perikles, von G. Freitag, wo dieser mit steifen Hosen geborne Dichter das Glück schildert, das jetzt die 60jährigen Männer empfinden.— Alles reine Carricatur! So die Wirkung! Tiefe Trauer und Hohn und Zurückgezogenheit bleibt dem übrig, der mehr davon gesehn hat.

Sie haben verlernt, zu andern Menschen zu reden, und weil sie nicht zu älteren Leuten reden können, können sie es auch nicht zu jungen.

Es fehlt ihnen die eigentliche Lust an den starken und kräftigen Zügen des Alterthums. Sie werden Lobredner und werden dadurch lächerlich.

Wolf sagt “überall ist es ja meist Weniges, was aus wohl verdauter Gelehrsamkeit gewonnen wird für geistigen Nahrungssaft.”

“Nur die Fertigkeit, nach der Weise der Alten zu schreiben, nur eignes productives Talent befähigt uns, fremde Productionen gleicher Art ganz zu verstehen und darin mehr als gewisse untergeordnete Tugenden aufzufassen.”

Wolf macht darauf aufmerksam, dass das Alterthum nur Theorien der Rede- und Dichtkunst kannte, welche die Production erleichtern, und artes, die wirkliche Redner und Dichter bildeten; “da wir heut zu Tage bald Theorien haben werden, wonach sich eben so wenig eine Rede oder ein Gedicht machen lässt, als ein Gewitter nach einer Brontologie.”

“Am Ende dürften nur die Wenigen zu echter vollendeter Kennerschaft gelangen, die mit künstlerischem Talent geboren und mit Gelehrsamkeit ausgerüstet, die besten Gelegenheiten benutzen, die nöthigen technischen Kentnisse sich praktisch und theoretisch zu erwerben.” Wolf. Wahr!

Die Alten sind nach Goethe “die Verzweiflung der Nacheifernden.”

Voltaire hat gesagt: “wenn die Bewunderer Homers aufrichtig wären, so würden sie die Langeweile eingestehen, die ihnen ihr Liebling so oft verursacht.”

4.

Wenn ich sage, die Griechen waren in summa doch sittlicher als die modernen Menschen: was heisst das? Die ganze Sichtbarkeit der Seele im Handeln zeigt schon, dass sie ohne Scham waren; sie hatten kein schlechtes Gewissen. Sie waren offener, leidenschaftlicher, wie Künstler sind, eine Art von Kinder-Naivetät begleitet sie, so haben sie bei allem Schlimmen einen Zug von Reinheit an sich, etwas dem Heiligen Nahes. Merkwürdig viel Individuum, sollte darin nicht eine höhere Sittlichkeit liegen? Denkt man sich ihren Character langsam entstanden, was ist es doch, was zuletzt so viel Individualität erzeugt? Vielleicht Eitelkeit unter einander, Wetteifer? Möglich. Wenig Lust am Conventionellen.

Man denke sich, wie anders eine Wissenschaft sich fortpflanzt, wie anders eine specielle Begabung in einer Familie. Eine leibliche Fortpflanzung der einzelnen Wissenschaft ist etwas ganz Seltenes. Ob die Söhne von Philologen wohl leicht Philologen werden? Dubito. So entsteht keine Accumulation philologischer Fähigkeiten, wie etwa in Beethovens Familie von musikalischen Fähigkeiten. Die meisten fangen von vorn an, und zwar durch Bücher vermittelt, nicht durch Reisen usw. Wohl aber Erziehung.

Die Hadesschatten des Homer—welcher Art von Existenz sind sie eigentlich nachgemalt? Ich glaube, es ist die Beschreibung des Philologen; es ist besser Tagelöhner sein als so eine leblose Erinnerung an Vergangenes—Grosses und Kleines. (Viele Schafe opfern.)

Die Stellung des Philologen zum Alterthum ist entschuldigend oder auch von der Absicht eingegeben, das was unsere Zeit hochschätzt, im Alterthum nachzuweisen. Der richtige Ausgangspunct ist der umgekehrte: nämlich von der Einsicht in die moderne Verkehrtheit auszugehn und zurückzusehn—vieles sehr Anstössige im Alterthum erscheint dann als tiefsinnige Nothwendigkeit.

Man muss sich klar machen, dass wir uns ganz absurd ausnehmen, wenn wir das Alterthum vertheidigen und beschönigen: was sind wir!

Jede Religion hat für ihre höchsten Bilder ein Analogon in einem Seelenzustande. Der Gott Mahomets die Einsamkeit der Wüste, fernes Gebrüll des Löwen, Vision eines schrecklichen Kämpfers. Der Gott der Christen—alles was si Männer und Weiber bei dem Worte “Liebe” denken. Der Gott der Griechen: eine schöne Traumgestalt.

Wer keinen Sinn für das Symbolische hat, hat keinen für das Alterthum: diesen Satz wende man auf die nüchternen Philologen an.

Es ist die Sache des freien Mannes, seiner selbst wegen und nicht in Hinsicht auf andre zu leben. Deshalb hielten die Griechen das Handwerk für unanständig.

Mit Arbeitsamkeit lässt sich nicht viel erzwingen, wenn der Kopf stumpf ist. Über Homer her fallende Philologen glauben, man könne es erzwingen. Das Alterthum redet mit uns, wenn es Lust hat, nicht wenn wir.

Die ausgezeichnete Tochter Joanna bedauerte Bentley, dass er soviel Zeit und Talent auf die Kritik fremder Werke verwandt habe, anstatt auf selbständige Compositionen. “Bentley schwieg eine Zeitlang wie in sich gekehrt; endlich sagte er, ihre Bemerkung sei ganz richtig; er fühle selbst, dass er seine Naturgaben vielleicht noch anders hätte anwenden sollen: indess habe er früher etwas zur Ehre Gottes und zum Besten seiner Mitmenschen gethan (er meint seine Confutation of Atheism); nachher aber habe ihn der Genius der alten Heiden an sich gelockt, und in der Verzweiflung, sich auf einem andern Wege zu ihrer Höhe zu erheben, sei er ihnen auf die Schultern gestiegen, um so über ihre Köpfe hinwegzusehn.”

“Den Griechen verdanken die Neuern vorzüglich, dass bei ihnen, die das Schöne immer nach dem Nützlichen suchten, nicht alles Wissen wiederum kastenmässig, dass die bessere Cultur nicht gänzlich in den Dienst der Civilisation zurückgewiesen worden, dass sogar verschiedene Studien, die als eine Art von Luxus unbelohnt bleiben müssen, wenigstens niemanden, der auf des Staates Hülfe verzichtet, untersagt werden.”

Merkwürdig ist Wolf’s Urtheil über die Liebhaber philologischer Kenntnisse: “fanden sie sich von der Natur mit Anlagen ausgestattet, die dem Geiste der Alten verwandt oder einer leichten Versetzung in fremde Denkarten und Lagen des Lebens empfänglich waren, so erlangten sie allerdings durch solche halbe Bekanntschaften mit den besten Schriftstellern mehr von dem Reichthume jener kraftvollen Naturen und grossen Muster im Denken und Handeln als die meisten von denen, die ihnen sich lebenslang zu Dolmetschern anboten.”

5.

So wie der Mensch zu seinem Lebensberufe steht, skeptisch-melancholisch, so sollen wir uns zu dem höchsten Lebensberufe eines Volkes stellen: um zu begreifen, was Leben ist.

Mein Trost gilt besonders auch den tyrannisirten Einzelnen: diese mögen einfach alle jene Majoritäten wie ihre Hülfsarbeiter behandeln, und ebenso mögen sie sich das Vorurtheil, das noch zu Gunsten des klassischen Unterrichtes verbreitet ist, zu Nutze machen; sie brauchen viele Arbeiter. Sie haben aber unbedingte Einsicht in ihre Ziele nöthig.

Die Philologie als Wissenschaft um das Alterthum hat natürlich keine ewige Dauer, ihr Stoff ist zu erschöpfen. Nicht zu erschöpfen ist die immer neue Accommodation jeder Zeit an das Alterthum, das sich daran Messen. Stellt man dem Philologen die Aufgabe, seine Zeit vermittelst des Alterthums besser zu verstehen, so ist seine Aufgabe eine ewige.— Dies ist die Antinomie der Philologie: man hat das Alterthum thatsächlich immer nur aus der Gegenwart verstanden—und soll nun die Gegenwart aus dem Alterthum verstehen? Richtiger: aus dem Erlebten hat man sich das Alterthum erklärt, und aus dem so gewonnenen Alterthum hat man sich das Erlebte taxirt, abgeschätzt. So ist freilich das Erlebniss die unbedingte Voraussetzung für einen Philologen—das heisst doch: erst Mensch sein, dann wird man erst als Philolog fruchtbar sein. Daraus folgt, dass ältere Männer sich zu Philologen eignen, wenn sie in der erlebnissreichsten Zeit ihres Lebens nicht Philologen waren.

Oberhaupt aber: nur durch Erkentniss des Gegenwärtigen kann man den Trieb zum klassischen Alterthum bekommen. Ohne diese Erkentniss—wo sollte da der Trieb herkommen? Wenn man zusieht, wie wenige Philologen es ausser denen, die davon leben, giebt, kann man schliessen, wie es im Grunde mit diesem Triebe zum Alterthum steht, er existirt fast nicht; denn es giebt keine uneigennützigen Philologen.

So ist die Aufgabe zu stellen: der Philologie ihre allgemein erziehende Wirkung zu erobern. Mittel: Beschränkung des Philologenstandes, zweifelhaft ob die Jugend damit bekannt zu machen. Kritik des Philologen. Die Würde des Alterthums: sie sinkt mit euch: wie tief müsst ihr gesunken sein, da es diese Würde jetzt so wenig hat!

Die meisten Menschen halten sich offenbar für gar keine Individuen; das zeigt ihr Leben. Die christliche Forderung, dass jeder seine Seligkeit und diese allein im Auge habe, hat als Gegensatz das allgemeine menschliche Leben, wo jeder nur als ein Punct zwischen Puncten lebt, nicht nur ganz und gar Resultat früherer Geschlechter, sondern auch nur im Hinblick auf kommende lebend. Nur bei drei Existenzformen bleibt der Mensch Individuum: als Philosoph, Heiliger und Künstler. Man sehe nur, womit ein wissenschaftlicher Mensch sein Leben todt schlägt: was hat die griechische Partikellehre mit dem Sinne des Lebens zu thun?— So sehen wir auch hier, wie zahllose Menschen eigentlich nur als Vorbereitung eines wirklichen Menschen leben: z. B. die Philologen als Vorbereitung des Philosophen, der ihre Ameisenarbeit zu nutzen versteht, um über den Werth des Lebens eine Aussage zu machen. Freilich ist, wenn es keine Leitung giebt, der grösste Theil jener Ameisenarbeit einfach Unsinn und überflüssig.

Die meisten Menschen sind offenbar zufällig auf der Welt: es zeigt sich keine Nothwendigkeit höherer Art in ihnen. Sie treiben dies und das, ihre Begabung ist mittelmässig. Wie sonderbar! Die Art wie sie nun leben zeigt, dass sie selbst nichts von sich halten, sie geben sich preis, indem sie sich an Lumpereien wegwerfen (seien das nun kleinliche Passionen oder Quisquilien des Berufs). In den sogenannten “Lebensberufen,” welche jedermann wählen soll, liegt eine rührende Bescheidenheit der Menschen: sie sagen damit, wir sind berufen unseresgleichen zu nützen und zu dienen, und der Nachbar ebenfalls und dessen Nachbar auch; und so dient jeder dem andern, keiner hat seinen Beruf, seiner selbst wegen da zu sein, sondern immer wieder anderer wegen; so haben wir eine Schildkröte, die auf einer anderen ruht und diese wieder auf einer und so fort. Wenn jeder seinen Zweck in einem anderen hat, so haben alle keinen Zweck in sich, zu existiren; und dies “für einander existiren” ist die komischste Komödie.

Die glücklichste und behaglichste Gestaltung der politischsocialen Lage ist am wenigsten bei den Griechen zu finden; jenes Ziel schwebt unseren Zukunftsträumern vor. Schrecklich! Denn man muss es nach dem Maassstab beurtheilen: je mehr Geist, desto mehr Leid (wie die Griechen beweisen). Also auch: je mehr Dummheit, desto mehr Behagen. Der Bildungsphilister ist das behaglichste Geschöpf, welches je die Sonne gesehen hat; er wird eine gehörige Dummheit haben.

Es ist eine falsche Auffassung zu sagen: “immer gab es eine Kaste welche die Bildung eines Volkes verwaltete”: folglich sind die Gelehrten nöthig. Denn die Gelehrten haben eben nur das Wissen um die Bildung (selbst dies nur besten Falls). Es wird wohl auch unter uns gebildetere Menschen geben, schwerlich eine Kaste; aber diese können sehr wenige sein.

Die Beschäftigung mit vergangenen Cultur-Epochen Dankbarkeit? Um sich die gegenwärtigen Culturzustände zu erklären, sehe man rückwärts: zu panegyrisch gegen unsere Zustände wird man gewiss nicht, vielleicht muss man es aber thun, um nicht zu hart gegen uns selbst zu sein.

Mein Ziel ist: volle Feindschaft zwischen unserer jetzigen “Cultur” und dem Alterthum zu erzeugen. Wer der ersten dienen will, muss das letztere hassen.

Ein sehr genaues Zurückdenken führt zu der Einsicht, dass wir eine Multiplication vieler Vergangenheiten sind: wie könnten wir nun auch letzter Zweck sein?— Aber warum nicht? Meistens aber wollen wir’s gar nicht sein, stellen uns gleich wieder in die Reihe, arbeiten an einem Eckchen und hoffen, es werde für die Kommenden nicht ganz verloren sein. Aber das ist wirklich das Fass der Danaiden: es hilft nichts, wir müssen alles wieder für uns und nur für uns thun und z. B. die Wissenschaft an uns messen, mit der Frage: was ist uns die Wissenschaft? Nicht aber: was sind wir der Wissenschaft? Man macht sich wirklich das Leben zu leicht, wenn man sich so einfach historisch nimmt und in den Dienst stellt. “Das Heil deiner selbst geht über alles” soll man sich sagen: und es giebt keine Institution, welche du höher zu achten hättest als deine eigne Seele.— Nun aber lernt sich der Mensch kennen: findet sich erbärmlich, verachtet sich, freut sich, ausser sich etwas Achtenswürdiges zu finden. Und so wirft er sich fort, indem er sich irgendwo einordnet, streng seine Pflicht thut und seine Existenz abbüsst. Er weiss, dass er nicht seiner selbst wegen arbeitet; er wird denen helfen wollen, welche es wagen, ihrer selbst wegen da zu sein; wie Socrates. Wie ein Haufen Gummiblasen hängen die meisten Menschen in der Luft, jeder Windhauch rührt sie.— Consequenz: der Gelehrte muss es aus Selbsterkentniss, also aus Selbstverachtung sein: d. h. er muss sich als Diener eines Höheren wissen, der nach ihm kommt. Sonst ist er ein Schaf.

Man glaubt es sei zu Ende mit der Philologie—und ich glaube, sie hat noch nicht angefangen.

Die grössten Ereignisse, welche die Philologie getroffen haben, sind das Erscheinen Goethes Schopenhauers und Wagners: man kann damit einen Blick thun, der weiter reicht. Das 5te und 6te Jahrhundert sind jetzt zu entdecken.

Ich empfehle an Stelle des Lateinischen den griechischen Stil auszubilden, besonders an Demosthenes: Einfachheit. Auf Leopardi zu verweisen, der vielleicht der grösste Stilist des Jahrhunderts ist.

“Graiis—praeter laudem nullius avaris” sagt Horaz. Er nennt ihre Hauptthätigkeit nugari (ep. II 93), charakteristisch für den Römer.

Wolf “auf alle Weise ist, es ein Vorurtheil zu meinen, dass die Geschichte der Welthändel in dem Grade glaubwürdiger werde, als sie sich unseren Tagen mehr nähern.”

Hauptgesichtspuncte in Bezug auf spätere Geltung des Alterthums.

Ich will einmal sagen, was ich alles nicht mehr glaube—auch was ich glaube.

In dem grossen Strudel von Kräften steht der Mensch und bildet sich ein, jener Strudel sei vernünftig und habe einen vernünftigen Zweck: Irrthum!

Das einzige Vernünftige, was wir kennen, ist das Bischen Vernunft des Menschen: er muss es sehr anstrengen, und es läuft immer zu seinem Verderben aus, wenn er sich etwa “der Vorsehung” überlassen wollte.

Das einzige Glück liegt in der Vernunft, die ganze übrige Welt ist triste. Die höchste Vernunft sehe ich aber in dem Werk des Künstlers, und er kann sie als solche empfinden; es mag etwas geben, das, wenn es mit Bewusstsein hervorgebracht werden könnte, ein noch grösseres Gefühl von Vernunft und Glück ergäbe: z. B. der Lauf des Sonnensystems, die Erzeugung und Bildung eines Menschen.

Glück liegt in der Geschwindigkeit des Fühlens und Denkens: alle übrige Welt ist langsam, allmählich und dumm. Wer den Lauf des Lichtstrahls fühlen könnte, würde sehr beglückt sein, denn er ist sehr geschwind.

An sich denken giebt wenig Glück: wenn man aber viel Glück dabei hat, liegt es daran, dass man im Grunde nicht an sich, sondern an sein Ideal denkt. Dies ist ferne, und nur der Geschwinde erreicht es und freut sich.

Eine Verbindung eines grossen Centrums von Menschen zur Erzeugung von besseren Menschen ist die Aufgabe der Zukunft. Der Einzelne muss an solche Ansprüche gewöhnt werden, dass, indem er sich selbst bejaht, er den Willen jenes Centrums bejaht z. B. in Bezug auf die Wahl, die er unter den Weibern trifft, über die Art, wie er sein Kind erzieht. Bis jetzt war kein Individuum oder nur die seltensten frei, sie wurden durch solche Vorstellungen auch bestimmt, aber durch schlechte und widerspruchsvolle. Organisation der individuellen Absichten.

Wenn man von der Gesinnung und Gesittung des katholischen Mittelalters aus nach den Griechen hinschaut, da strahlen sie freilich im Glanze der höheren Humanität: denn alles, was man ihnen vorwerfen wird, muss man in viel höherem Maasse dem Mittelalter selber vorwerfen. So ist die Verehrung der Alten in der Renaissance-Zeit ganz ehrlich und recht. Nun haben wir in Einigem es noch weiter gebracht, gerade auf Grund jenes erwachenden Lichtstrahls. Wir haben in der Aufhellung der Welt die Griechen überholt, durch Natur- und Menschengeschichte, und unsere Kenntnisse sind viel grösser, unsere Urtheile mässiger und gerechter. Auch eine mildere Menschlichkeit ist verbreitet, dank der Aufklärungszeit, welche den Menschen geschwächt hat—aber diese Schwäche nimmt sich, in’s Moralische umgewandelt, sehr gut aus und ehrt uns. Der Mensch hat jetzt sehr viel Freiheit, es ist seine Sache, dass er sie so wenig gebraucht; der Fanatismus des Meinens ist sehr gemildert. Dass wir zuletzt doch lieber in dieser als in einer andren Zeit leben wollen, ist wesentlich das Verdienst der Wissenschaft, und gewiss gab es für kein Geschlecht eine solche Summe von edlen Freuden, wie für unseres—wenn auch unser Geschlecht gerade nicht den Magen und Gaumen hat, viel Freude empfinden zu können.— Nun lebt es sich bei aller dieser “Freiheit” nur gut, wenn man eben nur begreifen, nicht mitmachen will—das ist der moderne Haken. Die Mitmachenden erscheinen weniger reizvoll als je; wie dumm müssen sie sein!

So entsteht die Gefahr, dass das Wissen sich an uns räche, wie sich das Nichtwissen während des Mittelalters an uns gerächt hat. Mit den Religionen, welche an Götter, an Vorsehungen, an vernünftige Weltordnungen, an Wunder und Sakramente glauben, ist es vorbei, auch bestimmte Arten von heiligem Leben, von Askese sind vorbei, weil wir leicht auf ein verletztes Gehirn und auf Krankheit schliessen. Es ist kein Zweifel, der Gegensatz von einer reinen unkörperlichen Seele und einem Leibe ist fast beseitigt. Wer glaubt noch an eine Unsterblichkeit der Seele! Alles Segensvolle und Verhängnissvolle, was somit auf gewissen irrthümlichen physiologischen Annahmen beruhte, ist hinfällig geworden, sobald diese Annahmen als Irrthümer erkannt sind. Das was nun jetzt die wissenschaftlichen Annahmen sind, lässt ebensowohl eine Deutung und Benutzung in’s Verdummend-Philisterhafte, ja in’s Bestialische zu, als eine Deutung in’s Segensreiche und Beseelende. Unser Fundament ist neu gegen alle früheren Zeiten, deshalb kann man vom Menschengeschlecht noch etwas erleben.— In Betreff der Cultur heisst dies: wir kannten bisher nur eine vollkommene Form, das ist die Stadtkultur der Griechen, auf ihren mythischen und socialen Fundamenten ruhend, und eine unvollkommene, die römische, als Dekoration des Lebens, entlehnend von der griechischen. Jetzt haben sich nun alle Fundamente, die mythischen und die politisch-socialen verändert; unsere angebliche Cultur hat keinen Bestand, weil sie sich auf unhaltbare, fast schon verschwundene Zustände und Meinungen aufbaut.— Die griechische Cultur vollständig begreifend sehen wir also ein, dass es vorbei ist. So ist der Philologe der grosse Skeptiker in unseren Zuständen der Bildung und Erziehung: das ist seine Mission.— Glücklich, wenn er, wie Wagner und Schopenhauer, die verheissungsvollen Kräfte ahnt, in denen eine neue Cultur sich regt.

Восьмое апреля 1777 г., когда Ф. А. Вольф придумал для себя звание stud. philol., является днем рождения филологии.

Против науки филологии нечего возразить, но ведь филологи суть в то же время и воспитатели. Вот где заключена проблема, которая делает возможным высший суд и над этой наукой.— Да и существовала бы еще филология, если бы филологи не составляли учительское сословие?

Трудно оправдать то предпочтение, которым пользуется античность, ведь оно возникло из предрассудков:

In summa: отчасти из-за невежества, ложных суждений и неверных умозаключений, но и вследствие сословного интереса филологов.

Предпочтение античности художниками, которые исчисленную меру и выверенность непроизвольно принимали за свойство античности в целом. Чистая форма. То же самое и у писателей.

Предпочтение античности как некой аббревиатуры истории человечества, будто здесь какое-то автохтонное образование, в сравнении с которым можно изучать всякое становление.

В действительности же основания для такого предпочтения устраняются постепенно, одно за другим, и если филологи не обязаны были этого замечать, то вне их круга это видели как нельзя более отчетливо. Свое воздействие оказала история; затем сильнейшее отвлечение, даже дезертирство среди филологов вызвало языкознание. Пока они сохранили за собой только школу — но надолго ли! Филология в ее привычной форме близка к вымиранию: из-под ее ног ушла почва. Очень сомнительно, сохранится ли вообще сословие филологов: в любом случае оно станет вымирающей расой.

Уже наша терминология показывает, насколько сильна наша склонность неверно оценивать древних; например, преувеличение смысла литературы, или то, как Вольф говорит о «внутренней истории античной учености», он называет это также «историей ученого просвещения.»

Какая насмешка над «гуманитарными» исследованиями заключена в том, что их назвали еще и belles lettres (bellas litteras)!

Доводы Вольфа, почему египтян, евреев, персов и прочие нации Востока нельзя ставить на одну доску с греками и римлянами: первые не поднялись «вообще или едва на несколько ступенек над той формой организации, которую следовало бы назвать буржуазной полисностью или цивилизацией — в противоположность высшей подлинной духовной культуре». Чуть ниже он толкует ее как духовную, т. е. литературную; «у благополучно устроенного народа она может зародиться прежде, чем порядок и стабильность внешней жизни» («цивилизации»). Затем он противопоставляет азиатский Дальний Восток («подобный таким индивидам, которые не терпят недостатка в опрятности, благопристойности и удобстве жилья, платья и всего, что их окружает, но отнюдь не испытывают потребности в более высоком просвещении») грекам («у греков, даже у наиболее просвещенных аттических греков, на удивление часто встречалось обратное, и в пренебрежении, как незначительное, оказывалось то, в чем мы в силу нашей любви к порядку имеем обыкновение видеть основу самого духовного облагораживания»).

«Под конец жизни Маркландом, как и многими ему подобными до него, овладело такое отвращение ко всякой ученой известности, что он частью выбросил, а частью сжег многие труды, на которые потратил много времени».

«В пору юности Винкельмана, собственно говоря, не было никаких иных занятий античностью, кроме как обыденного служения дисциплинам ради хлеба насущного: в те времена древних читали и объясняли для того, чтобы получше подготовиться к истолкованию Библии и corpus juris.»

Ф. А. Вольф однажды напомнил, какими робкими и слабыми были первые шаги наших предков по формированию науки, как даже латинских классиков приходилось наподобие подозрительного товара под разными предлогами контрабандой протаскивать на рынок университетов; в плане лекций 1737 г. в Геттингене И. М. Геснер заявлял оды Горация, «ut in primis, quid prodesse in severioribus studiis possint, ostendat».

Ньютон удивлялся, что люди вроде Бентли и Хэйра могут устраивать баталии по поводу какого-нибудь сборника комедий (поскольку они оба были титулованными богословами).

Как трудно почувствовать самому хотя бы что-то из античности, надо уметь ждать, пока наш слух не начнет что-то различать. Человеческое, которое показывает нам античность, не следует путать с гуманным. Эту противоположность необходимо всячески подчеркивать, филология страдает тем, что старается подсунуть гуманное; молодых приводят только затем, чтобы они стали гуманными. Я думаю, для достижения этого достаточно было бы давать побольше истории: брутальная самоуверенность бывает сокрушена видом такой переменчивости в вещах и оценках.— У эллинов «человеческое» кроется в некоторой наивности, с какой у них проявляется человек, государство, искусство, общественность, военное и международное право, взаимоотношения полов, воспитание, партии; это в точности то же самое «человеческое», которое мы обнаруживаем повсеместно у всех народов, но у них — с такой степенью откровенности и негуманистичности, что их пример особенно поучителен. К тому же они создали бесчисленное множество индивидуальностей — вот почему они столь поучительны в отношении человека вообще; греческий повар — больше повар, чем какой бы то ни было другой.

Христианство преодолело античность — да, это легко сказать. Во-первых, оно само есть часть античности, во-вторых, оно законсервировало античность, в-третьих, оно вовсе не боролось против античности в ее чистом виде. Напротив: чтобы сохраниться, христианство должно было позволить одолеть себя духу античности, например — в идее империи, общине и т. д. Мы страдаем от чрезвычайной нечистоплотности и неясности человеческого, от лукавой лживости, которую христианство принесло людям.

Греческая античность в целом до сих пор еще не подверглась оценке; я убежден, что, не имей она вокруг себя этого традиционного ореола, современный человек с отвращением оттолкнул бы ее прочь: значит, ореол — то ненастоящий, из позолоченной бумаги.

Большое преимущество для филолога в том, что его наука настолько разработана, чтобы он мог, если способен на это, вступить во владение наследством — а именно: подвергнуть оценке весь эллинский образ мысли. Пока копались в мелочах, греки оставались непонятыми; надо обозначить ступени этого непонимания. (Софисты второго столетия, поэты-филологи Возрождения, филолог как школьный учитель высших сословий) (Гёте-Шиллер)

Подражание античности: разве этот принцип наконец не преодолен?

Бегство из действительности к древним: разве тем самым понимание античности не было искажено?

Неразвитым остается еще один подход: понять,как величайшие творения духа могут иметь фоном ужас и зло; скептическое рассмотрение: в качестве пр екраснейшего примера, произведенного жизнью, испытанию подвер- гается античность.

Правильное суждение - трудно.

То, что образование можно получить только посредством античности — неправда. Но можно оттуда некоторое получить. Однако не то образование, которое нынче именуют этим словом. Только на совершенно кастрированном и ложном изучении античности может выстраиваться наше образование.

Чтобы теперь увидеть, насколько бесплодна эта учеба, достаточно взглянуть на филологов: ведь они-то должны были быть наилучшим образом воспитаны благодаря античности.

Как мала роль разума и насколько велика роль случая в жизни людей, заметно по почти регулярному несоответствию между так называемой профессией и предрасположенностью к ней: удачи здесь такое же исключение, как и счастливые браки, ведь и они тоже совершаются вовсе не по велению разума. Человек выбирает себе профессию, когда он еще неспособен выбирать; он не знает разных профессий, он самого себя не знает; потом он проводит в занятиях этой профессией самые деятельные годы, посвящает ей все свои мысли, приобретает опыт; а когда достигает вершины своего разумения, то как правило бывает уже слишком поздно начинать что-либо заново, так что мудрости на земле почти всегда свойственно нечто старческое, какой-то недостаток мускульной силы.

Задачей по большей части является восполнить, как-то подправить то, что напутали вначале; вероятно, многие чувствуют, что поздняя пора жизни выказывает некоторую намеренность — результат первоначальной дисгармонии; живется тяжело. Но к концу жизни к этому все же привыкают — тогда можно и позаблуждаться насчет своей жизни, и похваливать собственную глупость: bene navigavi cum naufragium feci, и даже воспеть хвалу «промыслу».

Наиболее строгие религии требуют, чтобы человек воспринимал свою деятельность только как средство в рамках некоего метафизического плана: тогда неудачный выбор профессии можно трактовать как испытание индивидуума. Религии имеют в виду только спасение индивидуума: будь он рабом или свободным, торговцем или ученым — цель его жизни состоит не в его профессии, а потому ошибочный выбор — не такое уж большое несчастье. Пусть это послужит утешением филологам; но вот голая правда для подлинных филологов: что станется с наукой, которую творят остальные 99? Это, собственно говоря, негодное большинство подгоняет науку под себя и предъявляет к себе требования в соответствии со способностями и склонностями большинства: тем самым оно тиранит подлинно способного, того самого сотого. Коль скоро воспитание находится в руках этого большинства, оно вольно или невольно воспитывает по собственному подобию: во что же превращается в таком случае классичность греков и римлян!

Надо продемонстрировать

За счет чего же человек оказывается наилучшим образом подготовленным к подобной оценке? — Во всяком случае не благодаря тому, как сейчас готовят филологов. Сказать, в какой мере средства делают здесь недостижимой конечную цель. — Итак, сам филолог не является целью филологии. —

Леопарди — вот современный идеал филолога; немецкие филологи не могут ничего сделать. (Изучить Фосса в связи с этим!)

Тщеславие — это непроизвольная склонность выдавать себя за индивидуума, тогда как таковым не являешься; т. е. выдавать за независимого, тогда как зависишь. Мудрость, напротив, подает себя зависимой, тогда как она независима.

Большая ценность античности заключается в том, что ее сочинения суть единственные, которые современный человек еще читает, вникая.

Перенапряжение памяти — весьма обычно для филологов, менее развито суждение.

В воспитании нынешнего филолога следует отме- тить и оценить влияние языкознания; что же почти не касается филолога, так это вопросы о праистории греков и римлян, - они не имеют к нему отношения. Да и можно ли так портить собственную тему.

В филологах я замечаю:

1) недостаток уважения к античности,
2) мягкотелость и краснобайство, пожалуй, даже апологию,
3) банальное историзирование,
4) воображают о себе,
5) недооценку одаренных филологов.

История литературы Бергка — ни искорки греческого пламени и греческого смысла.

Я рад прочитать у Бентли: «non tam grande pretium emendatiunculis meis statuere soleo, ut singularem aliquam gratiam inde sperem aut exigam.»

Бентли ставит Горация перед судом, который тот должен был бы отвергнуть. То восхищение, которое выпадает на долю обладающего острым умом филолога, пропорционально редкости, с какой острый ум среди филологов встречается. В методе Бентли по отношению к Горацию есть что-то учительское, вот только не следовало бы выставлять оценок самому Горацию, а только его переписчикам; но в действительности и по существу задетым оказывается именно Гораций. Для меня очевидно, что написать одну-единственную строчку, которая заслуживала бы комментария ученых последующих веков, — это больше, чем все заслуги самого великого из критиков. В филологе заложена глубокая скромность. Вносить конъектуры — развлекательная работа для ученого, вроде разгадывания ребусов; но не следует считать ее слишком важным делом. Худо, если бы античность говорила с нами менее внятно из-за миллиона мешающих делу слов!

Один школьный учитель сказал Бентли: «Master, я сделаю Вашего внука таким же большим ученым, как Вы». «Как же это у тебя выйдет? — спросил Бентли. — Разве что забуду сейчас больше, чем ты когда-либо знал».

Бентли, уверяет Вольф, и как литератор, и как человек большую часть своей жизни был не оценен и гоним, если же и удостаивался похвал, то неискренних.

Вольф считает вершиной всякого исторического исследования умение подняться до великого общего обозрения целого и глубокомысленно уловить различие между процессами в искусстве и разными стилями. Но Вольф признает, что более простого таланта — филологической критики — Винкельману не доставало, или же он не проявлялся по-настоящему: «редкая смесь: с одной стороны — холодность духа и мелочная беспокойная озабоченность сотней самих по себе маловажных вещей; с другой — пламя, все одушевляющее, пожирающее все единичное, и провидческий дар, сам по себе возмущающий непосвященного».

«Критика демонстрирует свои лучшие возможности зачастую именно там, где она аргументированно доказывает, какой ступени убежденности с обеих сторон можно достигнуть и почему то или иное выражение, то или иное место неизлечимы. Нам кажется, что искусству врачей, с которыми иногда сравнивают себя критики, знакомы очень похожие триумфы».

При зачастую столь глубокой неуверенности во вдохновении, время от времени дает о себе знать болезненная мания, во что бы то ни стало верить и желать надежности: например, по отношению к Аристотелю или в обнаружении числовых закономерностей — у Лахманна это почти болезнь.

3.

Теперь уже больше не удивляет, что при таких учителях современное образование никуда не годится. Я никогда не упускаю случая дать описание этой необразованности. И именно в отношении вещей, где у античности необходимо было бы учиться, если на это вообще способны (например, в письме, речи и т. д.).

Наряду с большим количеством неспособных филологов имеется, напротив, некоторое число прирожденных филологов, которые в силу разных обстоятельств не смогли стать таковыми. Но наиглавнейшим препятствием, удерживающим этих прирожденных филологов в стороне, служит то скверное представление о филологии, которое создают филологи, не призванные быть ими.

Фальшивое восхищение античностью, в котором живут многие филологи. Собственно говоря, античность наваливается на нас, когда мы молоды, массой тривиальностей, особенно же мы уверены, что пребываем по ту сторону этики. А Гомер и Вальтер Скотт — кому достанется награда? Если только быть честным! Будь восхищение столь велико, вряд ли из него стали бы делать профессию. Я полагаю: лишь позднее начинает брезжить, что мы можем обрести у греков, лишь после того, как пришлось многое пережить, многое передумать.

Где обнаруживается влияние античности? Его нет даже в языке, нет в подражании чему-либо, нет даже в извращенности, какую выказали французы. Наши музеи переполнены; когда я вижу чистые обнаженные фигуры в греческом стиле, я неизменно испытываю отвращение — перед готовым поглотить всё бездумным филистерством.

В школьных программах наше время и вправду сравнивают со временем Перикла, поздравляют друг друга с пробуждением национального чувства, а мне приходит на ум пародия на надгробную речь Перикла, сочиненная Г. Фрайтагом, в которой этот рожденный в накрахмаленных штанах поэт описывает счастье, испытываемое ныне 60-летними мужами.— Сплошь карикатура! Вот это влияние! Тому, кто успел насмотреться такого, остаются глубокая грусть, язвительность и уединение.

Они разучились говорить с другими, и оттого, что не могут говорить с пожилыми, не могут этого и с молодыми.

Они не испытывают подлинного наслаждения от сильных сторон античности. Они начинают произносить панегирики и оттого становятся смешны.

Вольф утверждает: «Из хорошо переваренной учености повсеместно получается лишь небольшое количество того, что годится для духовной пищи».

«Только навык писания на манер древних, только собственный продуктивный талант позволяет нам вполне понимать чужие произведения такого рода и видеть в них больше, нежели просто некие второстепенные добродетели».

Вольф обращает внимание на то, что античность знала только такие теории ораторского и поэтического искусства, которые облегчают создание произведений, и artes, которые образуют настоящих ораторов и поэтов; «мы же, нынешние, скоро получим теории, по которым написать речь или стихотворение будет так же трудно, как вызвать грозу по правилам бронтологии».

«В конце концов подлинными совершенными знатоками становятся, по-видимому, лишь немногие, кто, имея талант художника от рождения и вооружась ученостью, используют наилучшие возможности для того, чтобы практически и теоретически овладеть необходимыми техническими знаниями». Вольф. Верно!

Древние, по словам Гёте — «отчаяние спешащих следом».

Вольтер говорил: «Если бы почитатели Гомера были искренни, то признались бы, как часто их любимец заставляет их скучать».

Когда я говорю, что in summa греки были все-таки нравственнее современных людей — что это значит? Ведь вся обнажающаяся в действии душа их показывает, что они не имели стыда; у них не было угрызений совести. Они были более открытыми, более страстными, какими бывают художники, им присуща своего рода детская наивность, и потому при всей скверне они несут в себе какую-то чистоту, нечто близкое к святости. На удивление много индивидуальности, разве в этом не должна быть заложена некая высшая нравственность? Если представить себе их характер в медленном становлении, то что же это такое, из чего в конце концов рождается так много индивидуальности? Может быть, тщеславие, соревновательность? Возможно. Отсутствие интереса к конвенциональному.

Стоит поразмыслить над тем, насколько по-разному передаются наука и какая-либо особая одаренность в семье. Наследственная передача конкретной науки есть нечто крайне редкое. Разве сыновьям филологов легче стать филологами? Dubito. Никакой аккумуляции филологических способностей, наподобие того, как было, скажем, с музыкальными способностями в семействе Бетховена, не происходит. Большинство начинают с нуля, и именно через посредство книг, а не путешествий и т. д. Пожалуй, еще через воспитание.

Тени Аида у Гомера — с какого рода существ они собственно списаны? Думаю, это портрет филолога; лучше быть поденщиком, чем столь безжизненным напоминанием о прошлом — великом и малом. (Много овец в жертву.)

Позиция филолога по отношению к античности — извиняющая или внушенная намерением обнаружить в античности то, что высоко ценится нашим временем. Правильной исходной точкой является прямо противоположная: исходя из понимания извращенного характера современности, смотреть назад — тогда многое, что так смущает в античности, предстанет как мудрая необходимость.

Надо ясно понять, что мы выглядим совершенно нелепо, когда принимаемся защищать и приукрашивать античность: мы-то что такое!

Для высших образов любой религии найдется аналог в том или ином состоянии души. Бог Магомета — одиночество пустыни, дальний рык льва, видение ужасного воина. Бог христиан — все, что воображают себе мужчины и женщины при слове «любовь». Бог греков — то, что видишь в прекрасном сновидении.

У кого нет чувства символического, нет и чувства античности: это впрямую относится к скучным филологам.

Дело свободного человека — жить самому по себе, а не применяясь к другим. Вот почему греки считали ремесло делом непристойным.

Немногого добьешься работоспособностью, если голова тупая. Филологи, набрасывающиеся на Гомера, никак не могут этого уразуметь. Античность говорит с нами, когда это ей интересно, а не когда — нам.

Джоана, превосходная дочь Бентли, как-то пожалела отца за то, что он так много времени и таланта потратил на критику чужих трудов, вместо того чтобы создавать собственные. «Бентли некоторое время молчал, словно обратясь в себя; наконец он ответил, что ее замечание совершенно справедливо; он и сам чувствует, что ему, возможно, следовало бы найти и другое применение своим природным способностям: между прочим, в свое время он сделал кое-что во славу Божию и для блага ближних (он имеет в виду свою Confutation of Atheism); но потом его поманил к себе гений древних язычников, и в отчаянии от бесплодных попыток подняться до их высоты каким-либо иным путем, он встал на их плечи, дабы хоть таким способом смотреть через их головы».

«Люди нового времени обязаны грекам в особенности тем, что у них, всегда ищущих полезного и лишь потом — прекрасного, всякое знание не стало вновь кастовым, что более высокая культура не была совершенно оттеснена на роль служанки цивилизации, что даже всевозможные занятия, которые, будучи своего рода роскошью, не могут рассчитывать на оплату, по крайней мере не запрещаются тому, кто отказывается от помощи государства.»

Замечательно суждение Вольфа о любителях филологических знаний: «Если оказывалось, что они от природы располагали задатками, родственными духу древних или обеспечивавшими восприимчивость, благодаря которой легко проникнуться чужим образом мыслей или жизненной ситуацией, то от такого, пускай половинчатого, знакомства с лучшими писателями они больше приобщались бы богатству сильных характеров и великих образцов мысли и действия, чем большинство тех, кто всю жизнь предлагал им себя в переводчики».

Как человек относится к своему призванию — скептически-меланхолично, — так и мы должны относиться к высшему призванию того или иного народа: дабы понять, что такое жизнь.

Мое утешение адресовано прежде всего угнетаемым одиночкам: пусть они обращаются со всяким большинством просто как со своими подсобными рабочими, и еще: пусть они обратят себе во благо все еще распространенный предрассудок о пользе классического образования; им нужно много рабочих. Но им потребуется безусловное понимание собственных целей.

Филология как наука об античности, конечно, не вечна, ее материал можно исчерпать. Неисчерпаемо всегда новое приспособление каждой эпохи к античности, оценка себя по ней. Если ставить перед филологом задачу посредством античности лучше понять собственное время, то тогда его задача вечна. — Вот в чем антиномия филологии: античность всегда понимали только исходя из современности, а не следует ли теперь современность понимать исходя из античности? Точнее: античность понимали на основе жизненного опыта и на основе полученной таким образом античности оценивали, взвешивали жизненный опыт. Конечно, переживание делается тем самым безусловной предпосылкой для филолога — но это значит: сначала стань человеком, только затем можно стать продуктивным в качестве филолога. Из этого следует, что люди пожилые годятся в филологи в том случае, если они не были филологами в наиболее богатую переживаниями пору своей жизни.

Но в общем — только через познание современности можно обрести тягу к классической античности. Без такого познания — откуда взяться тяге? Когда видишь, как мало филологов, если исключить тех, кто живет за счет своей профессии, можешь судить, как в сущности обстоит дело с этой тягой к античности: ее почти что нет; ибо нет бескорыстных филологов.

Поэтому надо поставить задачу: обеспечить филологии всеобщее воспитующее влияние. Способ: ограничение филологического сословия; сомневаюсь, знакомить ли с ним молодежь. Критика филолога. Достоинство античности — оно опускается вместе с вами: как же глубоко вы должны были пасть, чтобы это достоинство стояло ныне так низко!

Большинство людей, по всей видимости, вовсе не считают себя индивидами; это показывает их жизнь. Христианскому требованию, чтобы каждый стремился к собственному спасению и только к нему, противостоит обычная человеческая жизнь, в которой каждый есть лишь точка наряду с другими точками, есть не только всецело результат предыдущих поколений, но живет также обязательно принимая во внимание поколения грядущие. Только три формы существования дают человеку возможность остаться индивидуумом: если он философ, святой или художник. Вы только посмотрите, на что убивает свою жизнь человек науки: что общего между учением о частицах в греческом языке и смыслом жизни? — Таким образом, и здесь мы видим, что бесчисленное множество людей своей жизнью служат лишь подготовке подлинного человека: например, филологи — подготовке философа, который сумеет воспользоваться их муравьиным трудом, чтобы высказать суждения о ценности жизни. Впрочем, при отсутствии руководства большая часть этого муравьиного труда — просто бессмыслица и излишня.

Большинство людей оказались на этом свете явно случайно: в них не видно никакой необходимости высшего рода. Они занимаются кто чем, их дарования посредственны. Как странно! То, как они живут, показывает, что они не ставят себя ни во что, они махнули на себя рукой, предаваясь вздору (будь то пустые страстишки или мелочи профессии). В так называемом «деле жизни», которое каждый обязан выбрать, кроется трогательная скромность: тем самым люди будто говорят — мы призваны приносить пользу и служить себе подобным, так же и сосед, и сосед соседа; таким образом каждый служит другому, никто не призван быть на этом свете ради себя, но всегда — ради других; и вот перед нами черепаха, покоящаяся на другой, на которой еще одна, и так далее. Если каждый имеет свою цель в ком-то другом, то все не имеют цели в себе, чтобы существовать; а это «существование друг для друга» — наикомичнейшая из комедий.

У греков менее всего можно найти наиудачнейшую и наиудобнейшую форму политико-социального устройства; это цель наших вожделений о собственном будущем. Ужасно! Ведь судить о ней надо, исходя из такого масштаба: чем больше духа, тем больше страдания (как доказывают греки). Следовательно также: чем больше глупости, тем больше удобства. Удобнее всех — филистеру от образования, другого такого создания свет не видывал; должно быть, у него есть надлежащая толика глупости.

Вот ложная мысль: «всегда существовала каста, управлявшая образованием того или иного народа» — следовательно, ученые необходимы. Ведь ученые обладают только знанием об образовании (да и то лишь в лучшем случае). Наверное, и среди нас найдутся люди, образованные более среднего, но вряд ли это каста; их может быть очень мало.

Заниматься культурными эпохами прошлого из благодарности? Чтобы уяснить себе современное состояние культуры, оглянись назад: панегирик нашему времени после этого, разумеется, не произнесешь, разве что это придется сделать, дабы не быть чересчур уж суровыми к самим себе.

Моя цель — вызвать полную вражду между нашей нынешней «культурой» и античностью. Кто пожелает служить первой, должен возненавидеть последнюю.

Максимально старательно размышляя о прошлом, приходишь к выводу, что мы суть результат взаимного перемножения многого минувшего: как же нам тут быть последней целью? Впрочем, почему нет? Но по большей части мы вовсе и не хотим быть ею, норовим побыстрее стать в строй, кропаем что-то в своем уголке в надежде, что это не будет совершенно потеряно для грядущего. Но ведь это поистине бочка Данаид: это ничего не дает, мы должны снова начать всё делать для себя и только для себя, поверяя собой, например, ту же науку, задавшись вопросом: что такое эта наука для нас? А вовсе не: что такое мы для науки? Право же, слишком облегчает себе жизнь тот, кто воспринимает себя просто исторически и как нечто служебное. «Твое собственное благо превыше всего» — вот что обязан сказать себе каждый: и не существует такой институции, которую тебе следовало бы почитать больше, чем собственную душу. Но вот человек узнает самого себя: он находит себя жалким, презирает себя, радуется, находя вне себя что-либо достойное уважения. Так он и ставит на себе крест, включая себя во что-нибудь, строго исполняя свой долг и искупая собственное существование. Он знает, что работает не ради себя; ему хочется помогать тем, кто отваживаются существовать ради самих себя — как Сократ. Большинство людей висят в воздухе наподобие связки воздушных шариков, любой ветерок приводит их в движение. Вывод: ученый должен быть таковым в результате познания себя, т. е. пренебрежения к себе: иначе говоря, он должен знать, что служит кому-то высшему в сравнении с ним, который явится после него. В противном случае он дурак.

Принято считать, что филология закончилась — я же думаю, что она еще не начиналась.

Величайшие события, оказавшие воздействие на филологию, — это появление Гёте, Шопенгауэра и Вагнера: они помогают бросить взор еще дальше. Теперь нам предстоит открыть V и VI столетия.

Вместо латинского я посоветовал бы обучать греческому стилю, особенно с помощью Демосфена: простота. Указать на Леопарди, который является, пожалуй, самым большим стилистом нашего столетия.

«Graiis — praeter laudem nullius avaris» — говорит Гораций. Их главным занятием он называет nugari (ep. II 93) — характерно для римлян.

Вольф: «Во всех отношениях предрассудок думать, будто история всемирных распрей становится достовернее в той мере, в какой она ближе к нашим дням».

Главные тезисы в отношении будущего значения античности.

Когда-нибудь я скажу, сколько всего, во что я уже больше не верю, — а также во что я верю.

Посреди огромного вихря сил стоит себе человек и воображает, будто этот вихрь разумен и имеет разумную цель: какое заблуждение!

Единственное разумное, что нам известно, — это крохи человеческого разума: ему приходится их сильно напрягать, и для него всегда погибельно, вздумай он предаться, скажем, «провидению».

Счастье обретается только в разуме, весь остальной мир безнадежен. Но высший разум я усматриваю в произведении художника, который может ощущать его, разум, как таковой; должно быть, существует нечто, что, будь возможность произвести его сознательно, вызывало бы еще большее чувство разумности и счастья: например, бег планет солнечной системы, зачатие и формирование человека.

Счастье — в быстроте чувства и мысли: весь остальной мир медлителен, степенен и глуп. Тот, кто смог бы почувствовать бег солнечного луча, был бы очень счастлив, так как свет очень быстр.

Думать о себе — мало счастья: если же это приносит большое счастье, то дело в том, что в сущности думаешь не о себе, а о своем идеале. Он далек, и только проворный достигает его — и радуется.

Устроение большого центра людей для создания лучших людей — вот задача будущего. Отдельный человек должен быть приучен к требованиям такого рода, чтобы, утверждая себя самого, он утверждал волю этого центра — к примеру, в отношении выбора женщины для себя, способа воспитания им своего ребенка. До сих пор не был свободен ни один индивидуум или только единицы, которые тоже находились под влиянием таких представлений, но только дурных и противоречивых. Организация индивидуальных намерений.

Если смотреть на греков с точки зрения смысла и нравов католического средневековья, то греки, конечно же, предстанут в сиянии более высокой гуманности: ибо все, в чем их можно было бы упрекнуть, следовало бы в еще большей степени поставить в упрек самому средневековью. Поэтому почитание древних в эпоху Ренессанса было совершенно искренним и правильным. Кое в чем мы пошли еще дальше, и именно на основе того пробуждающегося луча света. Мы обогнали греков в прояснении мира, посредством естественной истории и истории человечества, и наши знания — много обширнее, наши суждения — взвешеннее и справедливее. Распространилась также более мягкая человечность — благодаря эпохе Просвещения, которая ослабила человека, — но эта слабость, переходя в сферу морали, выглядит очень почтенно и к нашей чести. Ныне у человека очень много свободы, и это его дело, что он ею так мало пользуется; фанатизм мнений весьма смягчился. То, что мы в конечном счете все же предпочли бы жить в наше, а не в какое-либо другое время, является по существу заслугой науки, и, несомненно, ни одно поколение не располагало такой суммой благородных радостей, как наше, — хотя наше поколение как раз и не имеет желудка и нёба, которые позволили бы ему испытать особенно большие радости. Но вот при всей этой «свободе» хорошо живется лишь тому, кто готов только понимать, но не соучаствовать — вот в чем загвоздка современности. Соучаствующие выглядят на редкость непривлекательно; сколь глупы они должны быть!

Тем самым возникает опасность, что знание отомстит нам за себя, как незнание отомстило нам за себя в средние века. Религии, верящие в богов, в провидение, разумные миропорядки, чудеса и таинства, ушли в прошлое; туда же ушли и некоторые разновидности святой жизни, аскезы, потому что мы с легкостью подозреваем в них то повреждение ума, то болезнь. Нет никакого сомнения, что противоположность чистой бестелесной души и плоти почти устранена. Найдется ли кто-нибудь, кто еще верит в бессмертие души! Все благословенное и роковое, что покоилось на определенных ошибочных физиологических допущениях, утратило силу, как только эти допущения были признаны заблуждением. То, что ныне складывается на основе научных допущений, допускает толкование и использование как в направлении филистерского идиотизма и даже бестиальности, так и толкование в направлении благодатного и одухотворяющего. По сравнению со всеми предыдущими эпохами наш фундамент нов, и потому от рода человеческого еще можно кое-чего ожидать. Относительно культуры это значит: до сих пор мы знали только одну ее совершенную форму — это культуру греческих полисов, покоившуюся на своем мифологическом и социальном фундаменте, и одну несовершенную, римскую, что-то вроде декорации жизни, заимствованной у греков. Ныне же все фундаменты — мифологические и политико-социальные — изменились; наша мнимая культура неустойчива, так как построена на непрочных, почти уже исчезнувших порядках и мнениях. Вполне постигнув греческую культуру, мы, таким образом, увидим, что она канула в прошлое. Так что при нашей ситуации в образовании и воспитании филолог является великим скептиком: это его миссия. Счастье, если он, подобно Вагнеру и Шопенгауэру, провидит многообещающие силы, в недрах которых зреет новая культура.