Hesiod’s Kunstmittel der Fabula.
Museninspiration, der Prozeß.

Über ganz leere Ereignisse wie das Attentat, wird Lärm gemacht. Die Presse ist der permanente falsche Lärm.

Ich sagte als Student “Wagner ist Romantik, nicht Kunst der Mitte und Fülle, sondern des letzten Viertels: bald wird es Nacht sein.” Mit dieser Einsicht war ich W, ich konnte nicht anders, aber ich kannte es besser.

Der starke freie Mensch ist Nicht-Künstler. (Gegen Wagner.)

Ob Wagner im Stande ist, über sich selbst Zeugniß abzulegen??

Die Energie der griechischen Musik im Unisono-Gesang. Ihre feinere Entwicklung in Ton und Rhythmus—wodurch Harmonie uns schadet.

8 Puncte, über die ich mich zu entscheiden habe.

Zur überhandnehmen Frömmigkeit: Treitschke und die Franzosen auch: “Gott müssen alle Dinge zum besten dienen.”

Leidenschaften—Schluss: Überzeugung.

Letztes Stück: Allein mit sich selbst. Anfang: Und so vorwärts, auf der Weisheit. Schluss davon: Genua.

Von den Leidenschaften.
Religion.
Im Verkehre.
Weib und Kind.
Künstler und Schriftsteller.
Zukunft der Bildung. (Phase isoliren)
Der Mensch mit sich allein.

Wir stehen der Musik zu nahe, wir deuten nur hin, spätere Zeiten werden unsere Schriften über Musik gar nicht verstehen.

Ich weiss es, dass die Unabhängigkeit des Denkens auf der Erde vermehrt ist und dass wer gegen mich sich erklärt—v. Emerson Goethe p. 9.

Was ist Frivolität? Ich verstehe sie nicht. Und doch ist Wagner im Widerspruch zu ihr erwachsen.

Der Tadel eines Werks mit grossem Genuss verbunden.

Überdiess mit Nutzen (selten für den Urheber), weil er die Bewunderer nöthigt, sich Gründe zugeben.

Lebendige Steinform die Holzform nachahmend—als Gleichniss für Rede- und Schreibstil (Lesestil).

Die assyrischen Säulen mit den Voluten des ionischen Capitells—nach den Abbildungen.

Die aegyptische Säule protodorisch.

Thron von Amyklä und des Zeus in Olympia in Thiere aufgelöst—assyrisch.

Behandlung des Haares in der älteren griechischen Kunst ist assyrisch.

Trefflich wo die Ceremonie aufhört, wie man sich gehen lassen darf.

Thierbildung bei den Assyrern.

Gegensatz der Handhabung der riesigen Massen und Roheit des Materials bei den Cyclopenbauten.

“Aesthetisch zu uns sprechen” können.

Widerwillen gegen Runde und Wölbung.

Alt-Gr voll Wälder—die Halle uralt um die Oblonge, ist das prius.

wie in der grössten Stadt am allerungestörtesten, so vor der ganzen Publicität unsere Freundesunterhaltung: es hört uns niemand zu, der nur anfängt zu lauschen.— Aber wir sind recht wenige.

Menschen die vergebens versuchen, aus sich ein Princip zu machen (wie Wagner).

Die Dramatiker entlehnen—ihr Hauptvermögen—künstlerische Gedanken aus dem Epos (Wagner auch noch aus der klassischen Musik).

Dramatiker sind constructive Genies, nicht auffindende und originale wie die Epiker.

Drama steht tiefer als Epos—roheres Publikum—democratisch.

Ich freue mich, dass die Natur nicht romantisch ist: die Unwahrheit ist allein menschlich: sich so weit als möglich von ihr lösen heisst erkennen, den Menschen in die Natur und ihre Wahrheit zurückübersetzen. Was liegt mir da an der Kunst!— Aber kräftige Luft, Schutz vor der Sonne und der Nässe, Abwesenheit der Menschen—das ist meine Natur.

Ich sehe die Leidenden, die in die Höhenluft des Engadin sich begeben. Auch ich sende die Patienten in meine Höhenluft—welcher Art ist ihre Krankheit?

Der Wanderer an die Freunde
von F. N.

Die Liebe für Wagner’s Kunst in Bausch und Bogen ist genau so ungerecht als die Abneigung in Bausch und Bogen.

Seiner Musik fehlt, was seinen Schriften fehlt—Dialectik. Dagegen Kunst der Amplification sehr gross.

Seine Werke erscheinen wie gehäufte Massen grosser Einfälle; man wünscht einen grösseren Künstler herbei, sie zu behandeln.

Immer auf den extremsten Ausdruck bedacht—bei jedem Wort; aber das Superlativische schwächt ab.

Eifersucht gegen alle Perioden des Maasses: er verdächtigt die Schönheit, die Grazie, er spricht dem “Deutschen” nur seine Tugenden zu und versteht auch alle seine Mängel darunter.

Es ist wirklich die Kunst der Gegenwart: ein ästhetischeres Zeitalter würde sie ablehnen. Feinere Menschen lehnen sie auch jetzt ab. Vergröberung alles Ästhetischen.— Gegen Goethe’s Ideal gehalten, tief zurückstehend. Der moralische Contrast dieser hingebenden glühend-treuen Naturen Wagner’s wirkt als Stachel, als Reizmittel: selbst diese Empfindung ist zur Wirkung benutzt.

Ich nannte “sittlichste Musik” die Stelle, wo es am ekstatischsten zugeht. Charakteristisch!

Wagner gegen die Klugen, die Kalten, die Zufriednen—hier seine Grösse—unzeitgemäss—gegen die Frivolen und Eleganten,—aber auch gegen die Gerechten, Mässigen, an der Welt Sich-freuenden (wie Goethe), gegen die Milden, Anmuthigen, wissenschaftlichen Menschen—hier seine Kehrseite.

Epische Motive für die innere Phantasie: viele Scenen wirken viel schwächer in der Versinnlichung (der Riesenwurm und Wotan).

Wagner kann mit seiner Musik nicht erzählen, nicht beweisen, sondern überfallen, umwerfen, quälen, spannen, entsetzen—was seiner Ausbildung fehlt, hat er in sein Princip genommen. Die Stimmung ersetzt die Composition: er geht zu direkt zu Wege.

An unkünstlerische Menschen sich wendend, mit allen Hülfsmitteln soll gewirkt werden, nicht auf Kunstwirkung, sondern auf Nervenwirkung ganz allgemein ist es abgesehen.

Nach einem Thema ist Wagner immer in Verlegenheit, wie weiter. Deshalb lange Vorbereitung—Spannung. Eigene Verschlagenheit, seine Schwächen als Tugenden umzudeuten. So das Improvisatorische.

Was aus unserer Zeit drückt Wagner aus? Das Nebeneinander von Roheit und zartester Schwäche, Naturtrieb-Verwilderung und nervöser Über-Empfindsamkeit, Sucht nach Emotion aus Ermüdung und Lust an der Ermüdung.— Dies verstehen die Wagnerianer.

Ich vergleiche mit Wagner’s Musik, die als Rede wirken will, die Relief-Sculptur, die als Malerei wirken will. Die höchsten Stilgesetze sind verletzt, das Edelste kann nicht mehr erreicht werden.

Das grösste Pathos erreichte ich, als ich den Schopenhauerschen Menschen entwarf: den zerstörenden Genius, gegen alles Werdende.

Als Gegenbedürfniss brauchte ich den aufbauenden metaphysischen Künstler, der einen schön träumen macht in solchem unheimlichen Tagewerk.

Unzufriedenheit am tragischen Denken gesteigert.

Gegenmittel: pessimistische Kritik des Denkens und der Lust am Denken. Kritik des Genius.

1. Phase: Strauss. Unbefriedigung. Dagegen Lust am Kampf.
2. Phase: Versuch die Augen zu schliessen gegen die Erkenntniss der Historie.
3. Phase: Lust der Zerstörung.
4. Phase: Lust der Betäubung.

Rhythmus nicht von Tanz aus in die Poesie der Griechen gekommen. Der Tanz und die Poesie unabhängig. Also: muss Musik und Tanz lange Zeit unabhängig gewesen sein.

Mächtige schwarze Tannen gegen Berge und Frühlingsgrün sich abhebend—Sonne auf langen baumlosen Streifen im Walde am Abend—man erwartet den heitersten Tanz.

Mein Irrthum über Wagner ist nicht einmal individuell, sehr Viele sagten, mein Bild sei das richtige. Es gehört zu den mächtigen Wirkungen solcher Naturen, den Maler zu täuschen. Aber gegen die Gerechtigkeit vergeht man sich ebenso durch Gunst als durch Abgunst.

Bei Wagner ehrgeizigste Combination aller Mittel zur stärksten Wirkung: während die älteren Musiker still die einzelnen Arten fortbildeten.

Formbild Macht des Militärs übersehen.

Wenn die Natur nicht von euch zur Komödie gemacht worden wäre, so würdet ihr nicht an Gott glauben—das theatralische Maschinenwesen, die Coulissen und Überraschungen

Das psychologische Gesetz in der Entwicklung der Leidenschaft (Handlung Rede Gebärde) und der musikalischen Symphonie decken sich nicht: die Wagnerische Behauptung kann als widerlegt gelten, durch seine Kunst.— Alles Grosse ist da, wo die Musik dominirt, oder dort, wo die Dramatik dominirt—also nicht im Parallelismus.

Mir schien es nach dem Kriege dass Macht Pflicht sei und eine Verschuldung in sich enthalte.

Ich sah in Wagner den Gegner der Zeit, auch in dem, wo diese Zeit Größe hat und wo ich selber in mir Kraft fühlte.

Eine Kaltwasserkur schien mir nöthig. Ich knüpfte an die Verdächtigung des Menschen an, an seine Verächtlichkeit, die ich früher benützte, um mich in jenen übermüthigen metaphysischen Traum zu heben. Ich kannte den Menschen gut genug, aber ich hatte ihn falsch gemessen und beurtheilt: der Grund zum Verwerfen fehlte.

Der lebendige Schopenhauer hat mit den Metaphysikern nichts zu thun. Er ist Voltairianer im Wesentlichen, das 4. ihm fremd.

Mein Gemälde Wagner’s ging über ihn hinaus, ich hatte ein ideales Monstrum geschildert, welches aber vielleicht im Stande ist, Künstler zu entzünden. Der wirkliche Wagner, das wirkliche Bayreuth war mir wie der schlechte allerletzte Abzug eines Kupferstichs auf geringem Papier. Mein Bedürfniß, wirkliche Menschen und deren Motive zu sehen, war durch diese beschämende Erfahrung ungemein angereizt.

Wagner erinnert an die Lava, die ihren eigenen Lauf durch Erstarrung hindert und plötzlich sich durch Blöcke gehemmt fühlt, die sie selbst bildet. Kein Allegro con fuoco bei ihm.

Anmuth und Innigkeit gesellt sind auch deutsch.

Seine Seele singt nicht, sie spricht, aber so wie die höchste Leidenschaft spricht. Natürlich ist bei ihm der Ton Rhythmus Gebärdenfall der Rede; die Musik ist dagegen nie ganz natürlich, eine Art erlernter Sprache mit mässigem Vorrath von Worten und einer anderen Syntax.

Aber hinterdrein wurde mir der Blick für die tausend Quellen in der Wüste geöffnet.

Jene Periode sehr nützlich gegen eine vorzeitige Altklugheit.

Jetzt tagte mir das Alterthum und Goethes Einsicht der grossen Kunst: und jetzt erst konnte ich den schlichten Blick für das wirkliche Menschenleben gewinnen: ich hatte die Gegenmittel dazu, dass kein vergiftender Pessimismus draus wurde. Schopenhauer wurde “historisch,” nicht als Menschenkenner.

Armut an Melodie und in der Melodie bei Wagner. Die Melodie ist ein Ganzes mit vielen schönen Proportionen. Spiegelbild der geordneten Seele. Er strebt darnach: hat er eine Melodie, so erdrückt er sie fast in seiner Umarmung.

Unsere Jugend empörte sich gegen die Nüchternheit der Zeit. Sie warf sich auf den Cultus des Excesses, der Leidenschaft, der Ekstase, der schwärzesten herbsten Auffassung der Welt.

Wagner kämpft gegen die “Frivolität” in sich, zu der ihm, dem Unvornehmen (gegen Goethe), die Freude an der Welt wurde. V v

Wagner ahmt sich vielfach selber nach—Manier. Deshalb ist er auch am schnellsten unter Musikern nachgeahmt worden. Es ist leicht.

Wagner hat nicht die Kraft, den Menschen im Umgange frei und gross zu machen: er ist nicht sicher, sondern argwöhnisch und anmaassend. Seine Kunst wirkt so auf Künstler; sie ist neidisch gegen Rivalen.

Widerspruch der Roheit im Handeln und der Überzartheit im Empfinden.

Unklarheit der letzten Ziele, unantike Verschwommenheit.

Die Kunst der Orchester-Farben, mit feinstem Ohre den Franzosen, Berlioz, abgehört (frühzeitig).

Tannhäuser und Lohengrin keine gute Musik. Das Ergreifende Rührende wird aber durchaus nicht von der reinsten und höchsten Kunst am sichersten erreicht. Vergröberung.

Es fehlt die natürliche Vornehmheit, die Bach und Beethoven, die schöne Seele (selbst Mendelssohn)—eine Stufe tiefer.

Auch in der Musik giebt es eine Logik und eine Rhetorik als Stilgegensätze.

Wagner wird Rhetor, wenn er ein Thema behandelt.

Tiefgehendes Misstrauen gegen seine musikalische Erfindung in der Dialectik. Er maskirt auf alle Weise den Mangel.

Darstellung der Geburt der Tragödie—schwebende Wolkenguirlanden, weiss bei Nachthimmel, durch welche Sterne hindurchschimmern—undeutlich allzudeutlich geisterhaft erhelltes Thal.

Auf der Brücke—nach einer Zusammenkunft mit Freunden—Einsamkeit.

Auf Bergpässen wohnend.

Im Böhmerwald erhob ich mich über die Phase.

“Bildungsphilister” und historische Krankheit fiengen an mich zu beflügeln.

Bei Schopenhauer. Zuerst im Grossen ihn festhaltend gegen das Einzelne, später im Einzelnen gegen das Ganze.

Wagner’s “musikalischer Euphuismus” (Liszt)

Rheintöchtermusik—Herbstschönheit

Problem: der Musiker, dem der Sinn für Rhythmus abgeht.

Hebräischer Rhythmus (Parallelismus), überreife des rhythmischen Gefühls, auf primitive Stufen zurückgreifend.

Mitte der Kunst vorüber.

Hätten wir die griechischen subjectiven Kräfte, welche “Originalität.”

Aber keine Ausbildung im Engen, Beschränkten.

Entwicklung des Schmucks der Rede.

“Zum Lohn für die feinste innere Mässigung bekommen” Burckhardt.

Es giebt etwas, das im höchsten Grade das Misstrauen gegen Wagner wachruft: das ist Wagner’s Misstrauen. Das wühlt so stark dass ich zweimal zweifelte ob Musiker

Plato’s Neid. Er will Sokrates für sich in Beschlag nehmen. Er durchdringt ihn mit sich, meint ihn zu verschönern, allen Sokratikern zu entziehn, sich als fort lebenden zu bezeichnen. Aber er stellt ihn ganz unhistorisch dar, auf die gefährlichste Kante (wie Wagner es mit Beethoven und Shakespeare macht).

Die Griechen ohne Sündgefühl. Orest der Verbrecher ehrwürdig. Wahnsinn, kein Erlösungsbedürfniß.

Wagner hat in seinen Schriften nicht Grösse Ruhe sondern Anmaassung—Warum: —

Stelle Taine’s über die Semiten.— Übrigens habe ich den Leser irregeführt: die Stelle gilt gar nicht Wagner—sollte Wagner ein Semite sein? Jetzt verstehen wir seine Abneigung gegen die Juden.

Ich war verliebt in die Kunst mit wahrer Leidenschaft und sah zuletzt in allem Seienden nichts als Kunst—im Alter, wo sonst vernünftigermaassen andere Leidenschaften die Seele ausfüllen.

Der Schopenhauersche Mensch trieb mich zur Skepsis gegen alles Verehrte Hochgehaltene, bisher Vertheidigte (auch gegen Griechen Schopenhauer Wagner) Genie Heilige—Pessimismus der Erkenntniss. Bei diesem Umweg kam ich auf die Höhe, mit den frischesten Winden.— Die Schrift über Bayreuth war nur eine Pause, ein Zurücksinken, Ausruhen. Dort ging mir die Unnöthigkeit von Bayreuth für mich auf.

Wer seine Zeit angreift, kann nur sich angreifen: was kann er denn sehen wenn nicht sich? So kann man in Andern auch nur sich verherrlichen. Selbstvernichtung Selbstvergötterung Selbstverachtung—das ist unser Richten Lieben Hassen.

Ich hatte die Lust an den Illusionen satt. Selbst in der Natur verdross es mich, einen Berg als ein Gemüths-factum zu sehen.— Endlich sah ich ein, dass auch unsre Lust an der Wahrheit auf der Lust der Illusion ruht.

Wagner kämpft gegen das Monumentale, aber glaubt an das allgemein Menschliche!

Stil-Tradition—hier will er monumentalisiren—wo es am wenigsten erlaubt ist—im tempo! —

Ich habe das Talent nicht, treu zu sein und, was schlimmer ist, nicht einmal die Eitelkeit, es zu scheinen.

Aller Genuss besteht darin, wie fein das Urtheils-Vermögen ist. Jede Kritik eines Meisters eröffnet uns den Zugang zu andern Meistern. Tausend Quellen in der Wüste.

Wozu sind Wagner’s Thorheiten und Ausschweifungen, und die seiner Partei nutz? Oder sind sie nützlich zu machen? Er trägt eine lärmende Glocke durch sie mit herum. Ich wünsche ihn nicht anders.

Ich bin gegen die Sonderentwicklung des religiösen Gefühls, weil seine Kraft anderen Entwicklungen zu Gute kommen soll. Jetzt wird es so verzettelt—rechte Freude macht es doch nicht.

Freunde—wir wollen uns nicht zu Gespenstern werden.— Qual nach einer Zusammenkunft.

Wagner rennt der einen Verrücktheit nach, die Zeit einer andern; beide im selben Tempo, ebenso blind und unbillig.

Alle “Ideen” Wagner’s werden sofort zur harten Manier, er wird durch sie tyrannisirt. Wie sich nur ein solcher Mann so tyrannisiren lassen kann! Z. B. durch seinen Judenhass. Er macht seine Themata wie seine “Ideen” todt durch eine wüthende Lust an der Wiederholung. Das Problem der übergrossen Breite und Länge—er plagt uns durch sein Entzücken.

Ich kann Glocken läuten (Schrift über Richard Wagner).

Alles Ausgezeichnete hat mittlere Natur. Richard Wagner ist Musik für überreife Musikperiode.

Beethoven hat es besser gemacht als Schiller. Bach besser als Klopstock. Mozart besser als Wieland. Wagner besser als Kleist.

Bei Wagner’s Verwerfung der Formen fällt einem Eckermann ein: “es ist keine Kunst geistreich zu sein, wenn man vor nichts Respekt hat.”

Freunde.— Nichts verbindet uns, aber wir haben Freude an einander, bis zu dem Grade, dass der Eine des Anderen Richtung fördert, selbst wenn sie schnurstracks der seinen entgegenläuft.

Musik freilich nicht monumental. Poesie viel mehr (des Gedankens wegen).

Ein Refrain (Sorrent) wird von uns von einer falschen Folie aus empfunden: so mit aller vergangnen Musik.

Художественные средства фабулы у Гесиода.
Вдохновение от муз, процесс.

Вокруг таких совершенно пустых происшествий, как покушение, создается шум. Пресса есть перманентный ложный шум.

Я сказал, будучи еще студентом: «Вагнер — романтик, это не искусство середины и полноты, но последней четверти: скоро наступит ночь». Думая так, я был вагнерианцем, я не мог по-другому, но я знал это лучше.

Сильный, свободный человек — это нехудожник. (Против Вагнера.)

В состоянии ли Вагнер дать показания о самом себе?

Энергия греческой музыки в пении в унисон. Ее более тонкое развитие в тоне и ритме — в результате чего гармония нам вредит.

8 пунктов, по которым я должен вынести свое решение.

К усиливающейся набожности: Трейчке и французы тоже: «Все вещи должны служить Богу наилучшим образом».

Страсти — вывод: убеждение.

Последняя часть: наедине с собой. Начало: и так вперед, к мудрости. Отсюда вывод: Генуя.

О страстях.
Религия.
В общении.
Женщина и дитя.
Художник и писатель.
Будущее образования. (Изолировать фазы)
Человек наедине с собой.

Мы стоим слишком близко к музыке, мы только намекаем, в последующие времена совсем не будут понимать наши сочинения о музыке.

Я знаю, что независимость мышления на земле возросла, и кто высказывается против меня — v. Emerson Goethe p. 9.

Что такое фривольность? Я ее не понимаю. И все же Вагнер вырос в противоречии к ней.

Упреки к произведению связаны с большим удовольствием.

Более того, с пользой (редко для автора), потому что они принуждают поклонников находить себе основания.

Живая форма камня, подражающая форме дерева — как сравнение для стиля речи и письма (стиль чтения).

Ассирийские колонны с волютами ионических капителей — согласно изображениям.

Египетские колонны прото дорические.

Трон Амикла и Зевса в Олимпии, переходящий в зверя — ассирийское.

Уход за волосами в древнегреческом искусстве — ассирийское.

Замечательно про то, как можно позволить себе уйти, когда заканчивается церемония.

Изображение зверей у ассирийцев.

Противопоставление применения огромных масс и грубости материала в циклопических постройках.

Уметь «эстетически обращаться к нам».

Антипатия к кругу и своду.

Древняя Греция полна лесов — древняя зала в прямоугольнике, это и есть начало.

как в самом большом городе никто никому не мешает, таков же и наш дружеский разговор перед публикой: нас не слышит никто из тех, кто только начал прислушиваться. — Но нас действительно мало.

Люди, которые тщетно пытаются создать из себя принцип (как Вагнер).

Драматурги заимствуют-свое главное содержание - художественные мысли из эпоса (Вагнер еще и из класси- ческой музыки).

Драматурги суть конструктивные гении, не изыскивающие и оригинальные, как эпики.

Драма стоит глубже, чем эпос — более грубая публика — демократическая.

Я радуюсь, что природа не романтична: неправда свойственна только человеку: отделить себя от нее как можно дальше и значит познавать, совершить обратный перевод человека в природу и ее правду. Какое мне тут дело до искусства! — Но здоровый воздух, защита от солнца и сырости, отсутствие людей — вот моя природа.

Я наблюдаю страдающих, которые устремляются к горному воздуху Энгадина. И я тоже отсылаю пациентов к моему горному воздуху — какого же рода их болезнь?

Странник своим друзьям
от Ф. Н.

Безоговорочная любовь к искусству Вагнера в целом точно так же несправедлива, как и отрицание его в целом.

Его музыке не хватает того же, что и его писаниям — диалектики. Напротив, искусство амплификации очень велико.

Его произведения представляются нагромождением великих прозрений; хочется найти еще более великого художника, чтобы их обработать.

Всегда задумывается самое крайнее выражение — в каждом слове; но превосходная степень лишь ослабляет.

Ревность ко всем периодам меры: у него на подозрении красота, грация, он приписывает «немцу» только свои добродетели и понимает под этим также все свои недостатки.

Это действительно искусство современности:эстети- ческий век его бы отверг. Утонченные натуры отвергают его и сейчас. Огрубление всего эстет ического.Направлен- ное против идеала Гёте, глубоко отставшее. Моральный контраст этой самозабвенной пламенно-верной натуры Вагнера действует как жало, как возбуждающее средство: даже это чувство используется ради воздействия. <<< 27. Весна-лето 1878 537

Я назвал «самой нравственной музыкой» то место, где все наиболее экстатично. Характерно!

Вагнер против разумных, холодных, довольных — здесь его величие — несвоевременное — против фривольных и элегантных, — но и против справедливых, умеренных, радующихся миру (как Гёте), против кротких, милых, ученых людей — в этом его оборотная сторона.

Эпические мотивы для внутренней фантазии: многие сцены действуют гораздо слабее при наглядном воплощении (гигантский змей и Вотан).

Вагнер не может своей музыкой рассказывать, не может доказывать, он нападает, опрокидывает, мучает, напрягает, ужасает — чего не хватает в его образовании, он делает своим принципом. Настроение заменяет композицию: он идет слишком прямым путем.

Обращаясь к нехудожественным натурам, следует воздействовать всеми вспомогательными средствами — не искусством, а воздействуя на нервы вообще.

Завершив тему, Вагнер всегда в замешательстве, как дальше. Поэтому долгая подготовка — напряжение. Собственную хитрость, свои слабости выдавать за достоинства. То есть импровизаторское.

Что в нашем времени выражает Вагнер? Череду грубости и нежнейшей слабости, одичание естественных инстинктов и нервозную сверхчувствительность, тягу к эмоции от усталости и удовольствие от усталости. — Это понимают вагнерианцы.

Я сравниваю музыку Вагнера, которая хочет воздействовать как речь, с рельефной скульптурой, которая хочет воздействовать как живопись. Высочайшие законы стиля нарушены, благороднейшее больше не может быть достигнуто.

Высшего пафоса я достиг, когда набрасывал черты шопенгауэровского человека: разрушительный гений, против всего становящегося.

В качестве противовеса я нуждался в созидающем метафизическом художнике, который может навевать прекрасный сон в такой трудной повседневной работе.

Недовольство трагическим мышлением нарастает.

Противоядие: пессимистическая критика мышления и получаемого от него удовольствия. Критика гения.

1. фаза: Штраус. Неудовлетворенность. Взамен удовольствие от борьбы.
2. фаза: Попытка закрыть глаза на историческое познание.
3. фаза: Удовольствие разрушения.
4. фаза: Удовольствие одурманивания.

Ритм не из танца пришел в поэзию греков. Танец и поэзия независимы. Итак: музыка и танец должны были долгое время оставаться независимыми.

Мощные черные ели, выделяющиеся на фоне гор и весенней зелени — солнце на длинных проплешинах в лесу вечером — ждешь самого веселого танца.

Мои заблуждения относительно Вагнера вовсе не индивидуальны, очень многие говорят, что мой портрет верен. Вводить живописца в заблуждение — свойство мощного воздействия подобных натур. Но против справедливости грешат как посредством благосклонности, так и неблагожелательности.

Вагнер прибегает к честолюбивейшей комбинации всех средств ради сильнейшего воздействия, тогда как старые музыканты спокойно разрабатывали отдельные виды.

Рассмотреть силу армии.

Если бы природа не была превращена вами в комедию, вы бы не стали верить в Бога — театральные машины и механика, кулисы и неожиданности

Психологический закон в развитии страсти (действие, речь, жесты) и в музыкальной симфонии не совпадают: утверждение Вагнера можно считать опровергнутым посредством его же искусства.— Все великое — там, где доминирует музыка, или там, где доминирует драматургия, а не в их параллелизме.

После войны мне казалось, что власть есть долг и содержит в себе вину.

Я видел в Вагнере противника времени, даже в том, в чем это время обладает величием и в чем я сам чувствовал в себе силу.

Лечение холодной водой казалось мне необходимым. Я исходил из подозрительности в отношении человека, из его презренности, которой я прежде пользовался, чтобы подняться к заносчивой метафизической мечте. Я знал человека достаточно хорошо, но я его неверно измерил и ошибочно судил о нем: не было оснований его отбрасывать.

Живой Шопенгауэр не имеет ничего общего с метафизиками. Он в сущности вольтерьянец, 4-я книга ему чужда.

Мое изображение Вагнера касалось не только его, я хотел описать идеального монстра, который, однако, возможно, способен воспламенить художника. Действительный Вагнер, действительный Байройт были для меня как плохой, самый последний оттиск эстампа на дешевой бумаге. Мое желание видеть действительных людей и их мотивы было чрезвычайно возбуждено этим постыдным опытом.

Вагнер напоминает лаву, которая, застывая, препятствует собственному движению и вдруг останавливается, зажатая глыбами, которые сама образует. У него не бывает Allegro con fuoco.

Прелесть и искренность могут общаться и по-немецки.

Его душа не поет, она говорит, но так, как говорит самая сильная страсть. Звук, ритм, жестикуляция речи у него естественны; музыка, напротив, никогда не бывает вполне естественной, это вид заученного языка с умеренным запасом слов и другим синтаксисом.

Но затем мне открылся взгляд на тысячу источников в пустыне.

Этот период очень полезен от преждевременной старческой мудрости.

Теперь мне прояснились древность и взгляд Гёте на великое искусство: и только теперь я смог обрести простой взгляд на действительную жизнь человека: я получил противоядие, благодаря которому уже не страшен никакой отравляющий пессимизм. Шопенгауэр стал «историческим», не как знаток человека.

Бедность мелодии и в мелодии у Вагнера. Мелодия есть нечто целое со многими прекрасными пропорциями. Отражение упорядоченной души. Он стремится к этому: имеет он мелодию, так он почти душит ее в своих объятиях.

Наша молодежь возмущалась трезвостью времени. Она предалась культу эксцесса, страсти, экстаза, самого мрачного, терпкого представления о мире.

Вагнер борется с «фривольностью» в себе, которой для него, плебея (по сравнению с Гёте), становится радость от мира. V v

Манера Вагнера — разными способами подражать самому себе. Поэтому среди музыкантов ему стали мгновенно подражать. Это легко.

У Вагнера нет силы освобождать и возвышать людей в общении: он не уверен, а недоверчив и надменен. Так же воздействует его искусство на коллег: оно завистливо к соперникам.

Противоречие грубости в действиях и сверхтонкости в восприятии.

Неясность окончательных задач, неантичная расплывчатость.

Искусство оркестровых красок, с тончайшим ухом у француза, Берлиоза, подслушано (давно).

«Тангейзер» и «Лоэнгрин» — вовсе не хорошая музыка. Однако захватывающее, трогательное вернее всего достигается вовсе не чистейшим и высочайшим искусством. Огрубление.

Не хватает естественного благородства, которое было у Баха и Бетховена, прекрасная душа (даже Мендельсон) — более глубокая ступень.

В музыке тоже есть своя логика и риторика как стилистические противоположности.

Когда Вагнер разрабатывает тему, он становится ритором.

Глубокое недоверие к своему музыкальному изобретению в диалектике. Он всеми способами маскирует этот недостаток.

Изображение «Рождения трагедии» — парящая гирлянда облаков, белая в ночном небе, сквозь нее мерцают звезды — неясно, слишком ясно, призрачно освещенная долина.

На мосту — после встречи с друзьями — одиночество.

Живя на горных перевалах.

В Богемском лесу я поднялся над фазой. <<< 27. Весна-лето 1878 543

«Филистер от образования» и историческая болезнь начинают меня окрылять.

У Шо пенгауэра.Сначала удерживая его в большом против единичного, позже в единичном против целого.

«Музыкальный эвфуизм» Вагнера (Лист)

Музыка дочерей Рейна — осенняя красота

Проблема: музыкант, у которого не хватает чувства ритма.

Еврейский ритм (параллелизм), перезрелость ритмического чувства, возвращающегося к примитивным ступеням.

Середина искусства пройдена.

Если бы мы обладали греческими субъективными способностями, которые [-] «оригинальность».

Но никакого образования в узком,ограниченном.

Развитие украшений речи.

«Получено в награду за тончайшую внутреннюю умеренность» Буркхардт.

Существует нечто, что в высшей степени пробуждает недоверие к Вагнеру: это недоверие Вагнера. Это подкапывает так сильно, что я дважды сомневался, неужели музыканты

Зависть Платона. Он хочет обладать Сократом для себя. Он пронизывает его собой, желает его приукрасить, отнять у всех сократиков, изобразив себя продолжателем его жизни. Но он представляет его совершенно внеисторически, на опаснейшей грани (как это проделывает Вагнер с Бетховеном и Шекспиром).

Греки без чувства греха. Орест — заслуживающий уважения преступник. Безумие, никакой потребности в спасении.

У Вагнера в сочинениях нет величия, покоя, но есть надменность — Почему: —

Место у Тэна о семитах. — Впрочем, я ввел читателя в заблуждение: это место никак не касается Вагнера — неужели Вагнер семит? Тогда мы понимаем его настроенность против евреев.

Я был влюблен в искусство с подлинной страстью и в конечном счете не находил во всем сущем ничего, кроме искусства — в возрасте, когда обычно вполне разумным образом душу заполняют другие страсти.

Der Шопенгауэровский человек побудил меня к скепсису в отношении всего чтимого, превозносимого, до сих защищаемого (а также в отношении греков, Шопенгауэра, Вагнера), гения, святого — пессимизм познания. При этом обходном пути я взошел на вершину, с самыми свежими ветрами. — Сочинение о Байройте было только паузой, кратковременным спуском, передышкой. Там мне открылась ненужность Байройта для меня.

Кто нападает на свое время, может нападать только на самого себя: что же еще он может видеть, если не самого себя? Так же и возвеличивать в другом можно лишь самого себя. Самоуничтожение, самообожествление, самоунижение — это наш суд, любовь, ненависть.

Я сыт по горло удовольствием от иллюзий. Даже в природе меня раздражает видеть какую-нибудь гору как факт состояния души.— Наконец я понял, что даже наше удовольствие от истины зиждется на удовольствии от иллюзии.

Вагнер борется против монументального, но верит в общечеловеческое!

Традиция стиля — он хочет добиться монументального там, где это менее всего позволено — в темпе! —

У меня нет таланта быть верным и, что еще хуже, нет даже честолюбия казаться таковым.

Любое наслаждение заключается в том, насколько тонка способность к суждению. Любая критика мастера открывает нам путь к другим мастерам. Тысяча источников в пустыне.

Какая польза от сумасбродств и излишеств Вагнера и его партии? Или их можно сделать полезными? Благодаря им, всюду разносится его гремящий колокол. Иного я ему и не желаю.

Я против специального развития религиозного чувства, ибо его сила должна идти на благо другим развитиям. Теперь все это растрачено впустую — что вовсе не радует.

Друзья — мы бы не хотели превратиться в призраков. — Мучение после очередной встречи.

Вагнер гонится за одним безумием, время — за другим; оба в одном и том же темпе, одинаково слепо и неверно.

Все «идеи» Вагнера сразу же становятся жесткой манерой, он ими тиранизирован. Как только подобный человек может позволять себя так тиранизировать! Напр., своей ненавистью к евреям. Он умерщвляет свои темы так же, как и свои «идеи», неистово стремясь к повторению. Проблема чрезмерной широты и длительности — он мучает нас своим восторгом.

Я умею звонить в колокола (сочинение о Рихарде Вагнере).

Всему превосходному свойственна некая срединность. Рихард Вагнер — это музыка для перезрелых музыкальных периодов.

Бетховен умел это лучше, чем Шиллер. Бах — лучше, чем Клопшток. Моцарт — лучше, чем Виланд. Вагнер — лучше, чем Клейст.

Вагнеровское пренебрежение формой вызывает в памяти запись у Эккермана: «не составляет никакого труда быть остроумным, если ни к чему нет уважения».

Друзья. — Ничто не связывает нас, но мы радуемся друг другу до такой степени, что один поощряет направление другого, даже если оно диаметрально противоположно его собственному.

Музыка, конечно, не монументальна. Поэзия гораздо больше (благодаря мыслям).

Рефрен (Сорренто) воспринимается нами в ложном освещении: так со всей музыкой прошлого.