Musste die wahre Musik erklingen, weil die Menschen sie am wenigsten verdienten, aber am meisten ihrer bedurften? Man versenke sich nur einmal in das überschwängliche Wunder dieser Möglichkeit: schaut man von da aus auf das Leben zurück, so leuchtet es, so trübe und umnebelt es vorher auch erscheinen mochte; es wird selber zum Abbild und Gleichniss der Musik Beethovens und spricht in der Form der Erscheinung von Erlösung und wiedergewonnener Unschuld. “Nie hat eine Kunst der Welt etwas so Heiteres geschaffen als diese Symphonien in A-dur und F-dur, mit allen ihnen so innig verwandten Tonwerken des Meisters aus der göttlichen Zeit seiner völligen Taubheit. Die Wirkung hiervon auf den Hörer ist Befreiung von aller Schuld—die Wirkung des Heiteren geht hier sofort über alle Befriedigung durch das Schöne weit hinaus. Jeder Trotz der erkenntnissstolzen Vernunft bricht sich hier sofort an dem Zauber der Überwältigung unsrer ganzen Natur; die Erkenntniss flieht mit dem Bekenntniss ihres Irrthums, und die ungeheure Freude dieses Bekenntnisses ist es, in welcher wir aus tiefster Seele aufjauchzen, so ernsthaft auch die gänzlich gefesselte Miene des Zuhörers sein Erstaunen über die Unfähigkeit unseres Sehens und Denkens gegenüber dieser wahrhaftigsten Welt uns verräth.— Aller Schmerz des Daseins bricht sich an diesem ungeheuren Behagen des Spieles mit ihm; der Weltenschöpfer Brahma lacht über sich selbst, da er die Täuschung über sich selbst erkennt; die wiedergewonnene Unschuld spielt scherzend mit dem Stachel der gesühnten Schuld, das befreite Gewissen neckt sich mit seiner ausgestandenen Qual.— Jetzt warf er den Blick auch auf die Erscheinung, die, durch sein inneres Licht beschienen, in wundervollem Reflexe sich wieder seinem Innern mittheilte. Jetzt spricht wiederum nur das Wesen der Dinge zu ihm und zeigt ihm diese in dem ruhigen Lichte der Schönheit. Jetzt versteht er den Wald, den Bach, die Wiese, den blauen Aether, die heitre Menge, das liebende Paar, den Gesang der Vögel, den Zug der Wolken, das Brausen des Sturmes, die Wonne der selig bewegten Ruhe. Da durchdringt all sein Sehen und Gestalten diese wunderbare Heiterkeit, die erst durch ihn der Musik zu eigen geworden ist. Selbst die Klage, so innig ureigen allem Tönen, beschwichtigt sich zum Lächeln: die Welt gewinnt ihre Kindesunschuld wieder. ‘Mit mir seich heute im Paradiese’—wer hörte sich dieses Erlöserwort nicht zugerufen, wenn er der Pastoral-Symphonie lauschte?”

7.

Зазвучала ли подлинная музыка потому, что люди менее всего заслуживали ее и более всего в ней нуждались? Стоит только поверить в роскошное чудо такой возможности: оглядываясь отсюда на жизнь, видишь, как она светится, сколь бы сумрачной до того ни казалась, какие бы туманы ни заволакивали ее; она сама становится отражением и иносказанием бетховенской музыки, в форме явлений вещая об и вновь обретенной невинности. «Никогда еще мировое искусство не создавало ничего столь же ясного, как эти и фа-мажорная симфонии и все внутренне столь близкие им творения маэстро божественного периода его полной глухоты. Воздействие их на слушателя заключается в освобождении от всякой вины, воздействие этой ясности мгновенно превосходит — и насколько превосходит! — то удовлетворение, которое мы испытываем от встречи с прекрасным. Всякое сопротивление гордящегося своими познаниями разума здесь немедленно рушится под чарами торжества над всей нашей природой; познание обращается в бегство, признав свои заблуждения, и беспредельная радость от такого признания заставляет нас ликовать из самой глубины души, сколь бы отчетливо скованная физиономия слушателя ни свидетельствовала о его удивлении относительно беспомощности нашего видения и мышления перед этим наиподлиннейшим миром. — Любая боль бытия утихает в этом безмерном наслаждении игры с ним; Брахма, создатель миров, смеется над самим собой, поняв, что заблуждался на свой счет; вновь обретенная невинность шутя играет жалом искупленной вины, освобожденная совесть беззлобно поддразнивает перенесенную муку. — Теперь он бросил взгляд и на мир явлений, который, освещенный его внутренним светом, в волшебном отражении снова открылся его душе. Теперь с ним снова говорит только сущность вещей, являя ему их в тихом свете красоты. Теперь ему понятны лес, ручей, луг, голубой эфир, веселая толпа, влюбленная пара, пение птиц, плывущие облака, раскаты бури, блаженство вдохновенного покоя. Тут все его видение и творение пронизано той удивительной ясностью, которую именно он привнес в музыку. Даже жалобность, исконно присущая всякому звучанию, смягчается до улыбки: мир вновь обретает свою детскую невинность. «Сегодня будете со мною в раю», — кто не услышал этих обращенных к нему слов Спасителя, внимая Пасторальной симфонии?»