Gedanken zu
“die Tragoedie und die
Freigeister”

“Und sollt’ ich nicht, sehnsüchtigster Gewalt,
In’s Leben ziehn die einzigste Gestalt?”

Faust.
Herbst 1870.

Wir dürfen keinen Abgrund der Betrachtung scheuen, um die Tragödie bei ihren Müttern aufzufinden: diese Mütter sind Wille, Wahn, Wehe.

22. Sept. 1870.

“Um- und Weiterbildung des Germanenthums durch Musik.”

Goethe von Klopstock:

und doch führet er selbst den überepischen Kreuzzug hin auf Golgatha’s Hügel, ausländische Götter zu ehren.

— facultas lacrimatoria —

Als Motto Livius’ Satz:

“In unsern Zeiten können wir weder unsre Fehler, noch die Mittel gegen dieselben ertragen.”

Das Fatum.
Das Orakel.

Einleitung. Bildung der Jugend nach neuen Principien, mit Beihülfe des Theaters.

Schutz vor Verachtung der Religion. Die gelehrte Bildung erst möglich, nach Erfahrungen, Ereignissen, errungenen Weltanschauungen. “Einige Jahre Hellenenthum.” Sittlichkeit ist eine Voraussetzung, besonders bei dem deutschen Wesen.

Oder Schlußcapitel. Tragödie als Bildungsmittel.

4, 324.

Gervinus: “wir haben es mehrfach beklagt, daß die neuere Zeit, in der die Verstandesbildung in den Vordergrund trat, jene lebhafte Phantasie verlor, die sich den Inhalt der ruhigen Erzählung des Rhapsoden und Epikers zu vergegenwärtigen wußte, und daß, um diesen Verlust zu ersetzen, der Dichter die dramatischen Mittel ergreift, mit denen er lebendiger auf die stumpferen Organe wirkt: Gegenwart der Darstellung und die lebhaftere Schilderung des Dialogs: stärkere Wirkung auf die äußeren Sinne und zugleich auf ein sympathetisches Interesse des Zuschauers, durch Erregung seiner Leidenschaften.”

Der rechte und schlechte Rationalismus der Kunst!

Sophocles über den Eros in Plato’s Staat 3.

Socrates sagt von den dramatischen Dichtungen, Pol. X 4: “Entblößt von dem Farbenglanz des musikalischen Zaubers und rein nach dem bloßen Tacte vorgetragen—sehen sie dann aus, wie die Gesichter jugendlicher, aber nicht schöner Menschen, wenn sie die Jugendblüthe verlieren.”

Zum Oedipus auf Colonos.

v. 7. Resignation gelehrt durch Mißgeschick, lange Lebensdauer und edlen Sinn.

p. 120.

Plato legg. 83 a: in der Zwischenzeit, in der ein Wesen noch nicht die ihm zukommende vernünftige Einsicht hat, tollt ein jedes und schreit regellos, und sobald es nur aufrecht gehen gelernt hat, springt es wiederum ebenso. Dies die Anfänge der musischen und gymnastischen Künste.

lib. II p. 68.

Lust und Unlust die eigentlich kindlichen Empfindungen, Tugend und Untugend treten in dieser Gestalt vor die Seele.

Feste sind dazu da, damit die Menschen durch das Zusammensein mit den Göttern die Erziehung wieder in ihren früheren Zustand zurückführen lernten. Alles was noch jung ist kann seinem Körper und seiner Stimme keinen Augenblick Ruhe geben. Die Götter sind die Geber des Gefühls für Rhythmus und Harmonie.

Unsere erste Erziehung stammt von Apollo und den Musen.

Über die Bedeutung der Trunkenheit und der Trinkgelage stellt Plato im Hinblick auf die Volkserziehung wichtige Untersuchungen an. 1. und 2tes Buch legg.

Der Chor in der Tragödie verglichen mit dem Orchester?

Das Gleichniß wird verständlich gemacht durch das Generelle? Wie?

Daraus daß die Einzelkünste sich im aeschyleischen Drama nicht auf der Höhe befinden, folgt nicht, daß dies nothwendig sei.

Warum war die Schauspielkunst, die Malerei, die Musik auf ihren Höhen nicht mehr im Dienste des musikalischen Drama’s?

Die Musik im Drama, ist, ebenso wie die Malerei, etwas Andres geworden: sie will täuschen, sie ist nicht reine Kunst des Scheins mehr. Sie wirkt elementarischer, sie ist Mittel, sie ist bewußter, weil sie plastisch sein soll. Wie ist es aber im Gesange? In diesem einfachsten Verhältnisse? —

Schiller in der Max- und Thekla-Episode, ist am deutschesten: aber ihm fehlt hier das Organ, der Ton. Werther Iphigenie haben dieselbe unendliche Zartheit.

Die Scene des Prinzen Homburg, seine Todesfurcht.

Schiller und Kleist—der Mangel an Musik.

Letzterer ist viel höher zu stellen. Er ist bereits aus der Aufklärungsperiode völlig heraus. Die Kunst hielt ihn fest: aber die politische Wahnvorstellung war noch stärker.

Das Orchester entwickelt für unser gebildetes Gehör die orchestischen Bewegungen der Gefühle, es ist der Tanz der Empfindungen versinnlicht.

Die Auflösung des aeschyleischen Drama’s ist nicht nur Symptom, sondern auch Mittel gewesen für die Auflösung der athenischen Demokratie.

Darin daß sich an die Tragödie keine Philosophie anschloß, zeigt sich eine Verkümmerung.

Oder hat es keine Schule von orphischen Pythagoreern gegeben, die das Drama pflegten? Doch nicht die cynischen Pythagoriker? Oder Arcesilaus oder Polemon? Nein!

Wie verhielten sich die Philosophen zur Kunst? zum Drama?

Sie haben es nie erreicht, Dank ihrem sokratischen Ursprunge.

“Die Tragödie und die Freigeister.”

Betrachtungen
über
die ethisch-politische Bedeutung
des musikalischen Drama’s.

Überwindung der “Aufklärung” und ihrer Hauptdichter.

Deutschland als das rückwärtsschreitende Griechenland: wir sind in der Periode der Perserkriege angelangt.

Die Wahnvorstellungen.
Die ernsthaftere Aufgabe der Kunst.
Allein der musikalisch dramatischen Kunst.
Beispiel am Hellenenthum. Apollo und Dionysos.
Auflösung im Sokratismus.
Das neue Erziehungswesen der Freigeister.
Pflicht des Staates dem Drama gegenüber.

Wie offenbart sich der Instinkt in der Form des bewußten Geistes?

In Wahnvorstellungen.

Selbst die Erkenntniß über ihr Wesen vernichtet nicht ihre Wirksamkeit. Wohl aber bringt die Erkenntniß einen qualvollen Zustand hervor: dagegen nur Heilung in dem Schein der Kunst.

Das Spiel mit diesen Instinkten.

Die Schönheit ist die Form, in der ein Ding unter einer Wahnvorstellung erscheint z. B. die Geliebte etc.

Die Kunst ist die Form, in der die Welt unter der Wahnvorstellung ihrer Nothwendigkeit erscheint.

Sie ist eine verführerische Darstellung des Willens, die sich zwischen die Erkenntniß schiebt.

Das “Ideal” eine solche Wahnvorstellung.

Die Wahnvorstellungen: wer sie durchschaut, hat nur die Kunst zum Trost. Das Durchdringen ist jetzt für die Freigeister Nothwendigkeit: wie sich dazu die Menge verhält, ist nicht zu errathen. Genug, daß wir die Kunst brauchen: wir wollen sie durch alle Mittel, nöthigenfalls im Kampfe. Eine neue Bildungssekte, als die Richterin und Herrscherin über die verschliffene und ekelhafte Bildung des Tages. Anzuknüpfen an die wirklichen Bildungselemente, an die reine wissenschaftliche Begeisterung, an die strenge militärische Subordination, an das tiefe Gemüthsbedürfniß der Frauen usw., an das noch vorhandene Christenthum usw.

Der Sokratismus als die eingebildete Weisheit (in allen Erscheinungen, im orthodoxen Christenthum, im Judenthum des Tags) ist der Kunst abgeneigt oder gleichgültig.

Wie Oedipus, gelangen wir erst im Hain der Eumeniden zum Frieden.

Wahn des Individuums.

Vaterlandsliebe.
Confession.
Geschlecht.
Wissenschaft.
Willensfreiheit.
Frömmigkeit.

Der Realismus des jetzigen Lebens, die Naturwissenschaften haben eine unglaublich bildungsstürmerische Kraft; ihnen muß die Kunst entgegengebracht werden.

Die klassische Bildung ist immer in Gefahr, in scheue Gelehrsamkeit auszuarten. Die Frömmigkeit der Kunst gegenüber fehlt: scheußliche Kronoserscheinung, die Zeit verschlingt ihre eignen Kinder. Es giebt aber Menschen mit ganz andern Bedürfnissen, diese müssen sich das Dasein erzwingen, in ihnen ruht die deutsche Zukunft.

“Socrates treibe Musik” als Schlußcapitel.

Monotheismus als ein Minimum von poetischer Welterklärung.

Bei den Juden ein Nationalgott, ein kämpfendes Volk mit einer Fahne: eine Sittlichkeitsrigorosität verkörpert, Strenge gegen sich selbst, imperativischer Gott (charakteristisch, daß er das Opfer des einzigen Sohns verlangt).

Unsre Nationalgötter und unsre Gefühle dafür haben einen Wechselbalg dafür bekommen: wir widmen diesem alle jene Empfindungen.

Das Ende der Religion ist da, nachdem man die Nationalgötter eskamotirt hat. Schreckliche Quälerei hat dies in der Kunst angerichtet. Ungeheure Arbeit des deutschen Wesens, jenes fremde unnationale Joch abzuschütteln; und es gelingt ihm.

Der indische Hauch bleibt zurück: weil er uns verwandt ist.

Gottheiten unter der Form des Königs, des Vaters, des Priesters —

Die griechische Mythologie hat alle Formen einer bedeutsamen Menschlichkeit vergöttlicht.

Der Glaube an einen Geist ist eine Einbildung: sofort anthropomorphische, ja polytheistische Stellvertreter.

Der Verehrungstrieb als Lustempfindung am Dasein schafft sich ein Objekt.

Wo diese Empfindung fehlt—Buddhismus.

Buddha übergab sich den dramatischen Vorstellungen, als er mit seiner Erkenntniß durchgedrungen war: ein Schlußsatz.

Ein Volk ist höher oder tiefer moralisch begabt: die Griechen haben nicht die Höhe erreicht, vielleicht aber war es die nothwendige Grenze, um nicht in Weltverneinung umzuschlagen. Ihre Erkenntniß und ihr Leben blieben im Ganzen zusammen.

Die Weltverneinung ist ein unglaublicher Standpunkt: wie ließ ihn der Wille zu?

Erstens ist er verbunden mit dem höchsten Wohlwollen, er hindert nichts, er ist nicht aggressiv.

Zweitens wird er sofort wieder eskamotirt durch eine andersartige Verherrlichung des Daseins, Unsterblichkeitsglauben, Sehnsucht zur Seligkeit.

Drittens ist der Quietismus auch eine Daseinsform.

“Alles ist eitel.”

Dies ist nicht wahr—sagen Viele.

Dies ist wahr: wir wollen nicht mehr leben und handeln—sagen Andere.

Aber sie handeln doch fort—auch der Quietismus ist ein Minimum des Handelns; und es ist hier gleichgültig, ob viel oder wenig gelebt wird.

Also wir handeln in völliger Selbstbejahung—sagen andre: wir dienen dem Weltprozeß. Die Erkenntniß, daß der Einzelne sich nicht entziehen kann, hält uns.

Es ist aber gar nicht die Frage, was der Einzelne darüber denkt: jedenfalls muß er handeln und leben, trotz aller Erkenntniß von der Eitelkeit. Diese Erkenntniß ist sehr selten: wo sie da ist, vereinigt sie sich mit dem religiösen oder künstlerischen Bedürfniß.

Eine Weltcorrektion—das ist Religion oder Kunst. Wie muß die Welt erscheinen, um lebenswerth zu sein?

Jetzt kommen die anthropomorphischen Hülfsvorstellungen; die Religionen sind ebenfalls für die bewußte Erkenntniß da, ein Thier hat nichts davon. Das Bedürfniß nach ihnen ist um so stärker, je größer die Erkenntniß von der Eitelkeit ist. Bei den Griechen ist es gering, dagegen ist die Häßlichkeit des Daseins corrigirt durch ihre Götterwelt.

Die meisten Menschen spüren gelegentlich, daß sie in einem Netz von Illusionen hinleben. Wenige aber erkennen, wie weit diese Illusionen reichen.

Von Illusionen sich nicht beherrschen lassen, ist ein unendlich naiver Glaube, aber es ist der intellektuelle Imperativ, das Gebot der Wissenschaft. Im Aufdecken dieser Spinngewebe feiert der und mit ihm der Wille zum Dasein ebenfalls seine Orgien: er weiß, daß die Neugier nicht zu Ende kommt und betrachtet den wissenschaftlichen Trieb als eine der mächtigsten zum Dasein.

Der Jude hängt mit ungeheurer Zähigkeit am Leben.

Es ist naiv zu glauben, daß wir je aus diesem Meer der Illusion herauskommen könnten. Die Erkenntniß ist völlig unpraktisch.

Cap. I. Darlegung des Trugmechanismus in dem Willen.

Ein Individuum soll dienstbar dem Gesammtzweck sein: ohne ihn zu erkennen. Dies thut jedes Thier, jede Pflanze. Beim Menschen kommt nun, im bewußten Denken, ein Scheinzweck hinzu, ein vorgeschobner Wahn: der Einzelne glaubt etwas für sich zu erreichen.

Wir wehren uns gegen den Instinkt, als etwas Thierisches. Darin liegt selbst ein Instinkt. Der natürliche Mensch empfindet eine starke Kluft zwischen sich und dem Thier; im Begriff es sich deutlich zu machen, worin die Kluft bestehe, verfällt er auf dumme Unterscheidungen. Die Wissenschaft lehrt den Menschen, sich als Thier zu betrachten. Er wird nie darnach handeln. Die Inder haben die richtigste Einsicht, intuitiv, und handeln darnach.

“Mensch” bedeutet “Denker”: da steckt die Verrücktheit.

Unsre musikalische Entwicklung ist das Hervorbrechen des dionysischen Triebes. Er zwingt allmählich die Welt: die Kunst zwingt er im musikalischen Drama, aber auch die Philosophie.

Die Musik ganz gesund—bei der furchtbaren Verkommenheit der epischen Kultur.

“Der Mensch begreift nie, wie anthropomorphisch er ist” sagt Goethe.

Die bornirte Überzeugung M Müllers, daß Christenthum, auf einen Schafskopf gepflanzt, noch was Rechtes ist. Als ob die Menschen durch die Religion nivellirt würden!

Das musikalische Drama und die Freigeister.

Die Tragödie und die Freigeister.

Betrachtungen
über
die ethisch-politische Bedeutung
des
musikalischen Drama’s.

Dem Buddhisten fehlt die Kunst: daher der Quietismus.

Dem deutschen Freidenker schweben immer Wahngebilde künstlerische Ideale vor: daher sein Zeugen im Schönen, sein Weltkampf.

Alle Erkenntniß der Wahrheit ist unproduktiv: wir sind die Ritter, die im Walde die Vogelstimmen verstehen, wir folgen ihnen.

Die Aufklärung verachtet den Instinkt: sie glaubt nur an Gründe.

Die Romantiker ermangeln des Instinktes: die Kunstwahngebilde reizen sie nicht zur That, sie verharren im Reizungszustande.

Man überwindet solche Zustände nicht eher theoretisch als bis sie praktisch überwunden sind.

Unsre epische Kultur kommt in Goethe zum vollen Ausdruck. Schiller weist auf die tragische Kultur hin.

Diese epische Kultur breitet sich in unserm Naturwissen, Realismus und Romanwesen aus. Der Philosoph derselben ist Hegel.

Als Künstler müssen wir so frei über der Religion stehen und mit ihrem Mythus handhaben, wie es der athenische Tragiker in der Produktion that, ohne alle pathologische Theilnahme.

Der Blüthemoment unsrer epischen Kultur ist Goethe in Italien.

Bei Goethe ist gemäß seiner epischen Natur die Dichtung das Heilmittel, das ihn gegen die volle Erkenntniß schützt—bei den tragischen Naturen ist die Kunst das Heilmittel, das von der Erkenntniß befreit. Den einen beunruhigt das Leben: sofort weicht es wie ein Bild vor ihm zurück, und er findet das beunruhigte Leben darstellenswerth.

“Die Fidschier opfern sich selbst: sie halten es für Recht, ihre besten Freunde umzubringen, um sie von dem Elend dieses Lebens zu befrein; sie betrachten es wirklich für ihre Pflicht, daß der Sohn seine Eltern erdrosseln müsse, wenn er darum gebeten wird.”

Der indische Philosoph, wenn er denkt, er habe Alles gelernt, was die Welt ihn lehren könne, und der sich darnach sehnt, in die Gottheit aufzugehen, schreitet ruhig in den Ganges.

Die jüdische Religion hat einen unsäglichen Schauder vor dem Tod, das Hauptziel ihrer Gebete—um langes Leben.

— Bei den Griechen ist auch hierin alles mäßig. Bei aller pessimistischen Erkenntniß kommt es nie zur That des Pessimismus.

Religion und Philosophie haben in Indien alle praktischen Instinkte aufgesaugt. Die Erkenntniß als Intuition und Instinkt —

Wahnvorstellungen, z. B. das heilige Grab in den Händen der Ungläubigen.

Rigveda, X Buch, Hymn. 129.

“Und Liebe überkam zuerst das Eine,
der geistigen Inbrunst erste Schöpfungssonne,
Im Herzen sinnend spürten weise Seher
das alte Band, das Sein an Nichtsein bindet.”

Die Parsis haben eine unerklärliche Scheu vor Licht und Feuer, die einzigen Orientalen, die nicht rauchen, sie hüten sich ein Licht auszublasen.

Die Religion des Zoroaster hätte, wenn Darius nicht überwunden wäre, Griechenland beherrscht.

“Der Parsi glaubt an einen Gott, an den er seine Gebete richtet: Seine Moral—Reinheit der Gedanken, der Worte, der Handlungen. Er glaubt an die Strafe des Bösen, Belohnung des Guten, er erwartet seine Sündenvergebung von der Gnade Gottes.”

“Ein freidenkender Inka bemerkte, daß das beständige Wandern der Sonne ein Zeichen von Knechtschaft sei.”

“Alle Götter müssen sterben” die urdeutsche Vorstellung, die die Wissenschaft mit höchster Kraft bis jetzt durchführt. “Der Tod Sigurds, des Abkömmlings Odins, konnte den Tod Balders, des Sohns des Odin, nicht abwenden: auf Balders Tod folgte bald der Tod Odins und der andren Götter.”

Das siebente Gebot Buddha’s an seine Jünger ist—sich öffentlicher Schauspiele zu enthalten.

Was ist die Tugend? “Sie hilft zur andern Küste überzusetzen” d. h. zum Nichtsein.

Buddha: “lebt ihr Heiligen, indem ihr eure guten Werke verheimlicht und eure Sünden sehen laßt.”

Die Ideen nicht die göttlichen Wesenheiten, sondern Illusionen.

Singularität des griechischen Dramas. (Trag). Woher?

Ich erzähle ein Beispiel.
Bespreche nachher die Weltanschauung.
Und ziehe die praktische Konsequenz.

Wir haben es Buddha nachzumachen, der die Weisheit der Wenigen nahm und davon einen Theil zum Nutzen der Menge ausprägte.

“Gunnar wurde von Atli gebunden und unter die Schlangen geworfen. Doch selbst die Schlangen bezaubert er, indem er mit den Zähnen auf der Harfe spielt, bis endlich eine der Vipern an ihm emporkriecht und ihn tödtet.”

Gervinus glaubt, es sei viel richtiger daß wir mit aller Macht streben, die leidigen Hindernisse unsrer nationalen Fortbildung zu brechen, als daß wir jene faustischen Probleme immer wiederholen, “die wie ein Geyer an dem Herzen unsrer Jugend nagen.” Natürlich sind diese Probleme historischer Natur, sie verschwinden bei freierer politischer Bewegung!! Pack! Gesindel! Historisches Gesindelpack!

Goethe brachte in allen Lagen “seinen Lebensrausch zu Papiere.”

Goethe’s Hingebung an Natur und Kunst: eine Religion.

Das höchste Zeichen des Willens:

der Glaube an die Illusion und der theoretische Pessimismus beißt sich selbst in den Schwanz.

Der wahre Schauspieler verhält sich so zu seiner Rolle, wie der dramatische Künstler zum Leben, das er darstellt. Aeschylus dichtete so, wie er als Schauspieler spielte.

Die dramatische Musik ist demnach Plastik im höheren Sinne: das künstlerische Auge ruht sonnenhaft auf dem Ganzen.

Es ist die Kraft der Phantasie, die hier den Willen (in der Musik) beherrscht. Damit verändert allerdings die Musik ihr Wesen.

Es ist doch kein Widerspruch: dramatische Musik. Das Lied ist die einfachste Form.

Max Müller ist an den Pranger zu stellen als ein das deutsche Wesen verleugnender, in englischem Aberglauben untergegangener Deutscher. Dabei begeht er die Unsauberkeit von Leuten zu reden, die sich herausnehmen, auf Kant (sic!) Hegel und Schelling mit Geringschätzung herabzusehn. Frech! Frech! Und ignorant! (Essays, I p. 203.)

Ich werde mich nicht scheuen, Namen zu nennen: man macht seinen Standpunkt schneller klar, wenn man ad homines hier und da demonstrirt. Auf Deutlichkeit soll mir alles ankommen.

Wirkung der Kunst gegen die Erkenntniß.
In der Architektur: die Ewigkeit und Größe des Menschen.
In der Malerei: die Welt des Auges.
In der Poesie: der ganze Mensch.
In der Musik: sein Gefühl
bewundert, geliebt, begehrt.

“Nur die Galeerensklaven kennen sich”: darum—die Kunst.

Der Wille als Einer
der bewußte Intellekt.

Die Weit der Vorstellungen ist das Mittel, uns in der Welt der That festzuhalten und uns zu Handlungen im Dienste des. Instinkts zu zwingen. Die Vorstellung ist Motiv zur That: während sie das Wesen der Handlung gar nicht berührt. Der Instinkt der uns zur That nöthigt und die Vorstellung die uns als Motiv ins Bewußtsein tritt liegen auseinander. Die Willensfreiheit ist die Welt dieser dazwischen geschobenen Vorstellungen, der Glaube daß Motiv und Handlung nothwendig einander bedingen.

Daß die Welt der Vorstellungen realer ist als die Wirklichkeit, ist ein Glaube, den Plato theoretisch aufgestellt hat, als Künstlernatur. Praktisch ist es der Glaube aller produktiven Genien: das ist die Ansicht des Willens, dieser Glaube. Diese Vorstellugen als Geburten des Instinkts sind jedenfalls ebenso real als die Dinge; daher ihre unerhörte Macht.

Die Vorstellung ist von allen Mächten die geringste: sie ist als Agens nur trug, denn es handelt nur der Wille. Nun aber beruht die individuatio auf der Vorstellung: wenn diese nun Trug ist, wenn sie nur scheinbar ist, um dem Willen zum Thun zu verhelfen—der Wille handelt—in unerhörter Vielheit für die Einheit. Sein Erkenntnißorgan und das menschliche fallen keineswegs zusammen: dieser Glaube ist ein naiver Anthropomorphismus. Erkenntnißorgane bei Thieren Pflanzen und Menschen sind nur die Organe des bewußten Erkennens. Die ungeheure Weisheit seiner Bildung ist bereits die Thätigkeit eines Intellekts. Die individuatio ist nun jedenfalls nicht das Werk des bewußten Erkennens, sondern jenes Urintellekts. Dies haben die kantisch-schopenhauerischen Idealisten nicht erkannt. Unser Intellekt führt uns nie weiter als bis zum bewußten Erkennen: insofern wir aber noch intellektueller Instinkt sind, können wir noch etwas über den Urintellekt zu sagen wagen. Über diesen trägt kein Pfeil hinaus.

In den großen Organismen wie Staat Kirche kommen die menschlichen Instinkte zur Geltung, noch mehr im Volk, in der Gesellschaft, in der Menschheit; viel größere Instinkte in der Geschichte eines Gestirns:

in Staat Kirche usw. giebt es eine Unzahl Vorstellungen, vorgeschobenen Wahn, während hier schon der Gesammtinstinkt schafft.

Vom Standpunkte des bewußten Denkens erscheint die Welt wie eine Unsumme ineinander geschachtelter Individuen: womit eigentlich der Begriff des Individuums aufgehoben ist. Die Welt ein ungeheurer sich selbst gebärender und erhaltender Organismus: die Vielheit liegt in den Dingen, weil der Intellekt in ihnen ist. Vielheit und Einheit dasselbe—ein undenkbarer Gedanke.

Vor allem wichtig einzusehn, daß die Individuation nicht die Geburt des bewußten Geistes ist. Darum dürfen wir von Wahnvorstellungen reden, unter der Voraussetzung der Realität der Individuation.

Die mitleidige Handlung ist eine Korrektur der Welt im Handeln; im Reiche des Denkens entspricht ihr die Religion.

So steht das Schaffen im Schönen neben dem Schön-finden.

Ist das Individualsystem im Guten durchbrochen?

Das reine Nach-Existenz-haschen des Willens ist genügend, um daraus die Ethik abzuleiten.

Die Pflicht: der Gehorsam gegen Vorstellungen: eine Täuschung! Die wahren Beweggründe des Willens werden von diesen Pflichtvorstellungen verdeckt. Man denke an die Pflichten gegen das Vaterland usw. Eine Pflichthandlung ist ethisch werthlos als Pflichthandlung; weil weder ein Gedicht noch eine Handlung durch Abstraktion gemacht wird. Sie ist aber werthvoll, weil sie eben nicht aus der Abstraktion, aus der Pflicht entstehen kann und doch geschehn ist.

Güte und Liebe sind geniale Eigenschaften: die höchste Macht geht von ihnen aus, also spricht hier der Instinkt, der Wille. Es ist ein Einheitstrieb, die Offenbarung einer höheren Ordnung, die sich in Güte Liebe Barmherzigkeit Mitleid kundgiebt.

Güte und Liebe praktische Weltcorrektionstriebe—neben der Religion, die als Wahnvorstellung dazwischentritt.

Sie sind mit dem Intellekt nicht verwandt, er hat gar keine Mittel sich mit ihnen zu befassen. Sie sind reiner Instinkt, Gefühl mit einer Vorstellung gemischt.

Die Vorstellung im Gefühl hat zu der eigentlichen Willensregung nur die Bedeutung des Symbols. Dies Symbol ist das Wahnbild, durch das ein allgemeiner Trieb eine subjektive individuelle Reizung ausübt.

Das Gefühl—mit Willen und unbewußter Vorstellung

die That—mit Willen und bewußter Vorstellung.

Wo fängt die That an? Sollte “That” nicht auch eine Vorstellung, etwas Undefinirbares sein? Eine sichtbar werdende Willensregung? Aber sichtbar? Diese Sichtbarkeit ist etwas Zufälliges und Äußerliches. Die Bewegung des Mastdarms ist auch eine Willensregung, die sichtbar wäre, wenn wir dorthin Augen bringen könnten.

Der bewußte Wille charakterisirt auch nicht die That; denn wir können auch eine Empfindung bewußt erstreben, die wir doch eben nicht That nennen würden.

Was ist das Bewußtwerden einer Willensregung? Ein immer deutlicher werdendes Symbolisiren. Die Sprache, das Wort nichts als Symbol. Denken d. h. bewußtes Vorstellen ist nichts als die Vergegenwärtigung Verknüpfung von den Sprachsymbolen. Der Urintellekt ist darin etwas ganz Verschiednes: er ist wesentlich Zweckvorstellung, das Denken ist Symbolerinnerung. Wie die Spiele des Sehorgans bei geschlossenen Augen, die auch die erlebte Wirklichkeit im bunten Wechsel durcheinander reproduziren, so verhält sich das Denken zur erlebten Wirklichkeit: es ist ein stückweises Wiederkäuen.

Die Trennung von Wille und Vorstellung ist ganz eigentlich eine Frucht der Nothwendigkeit im Denken: es ist eine Reproduktion, eine Analogie nach dem Erlebniß, daß wenn wir etwas wollen, uns das Ziel vor Augen schwebt. Dies Ziel aber ist nichts als eine reproduzirte Vergangenheit: in dieser Art macht sich die Willensregung verständlich. Aber das Ziel ist nicht das Motiv, das Agens der Handlung: obwohl dies der Fall zu sein scheint.

Es ist Unsinn, die nothwendige Verbindung von Wille und Vorstellung zu behaupten: die Vorstellung erweist sich als ein Trugmechanismus, den wir nicht im Wesen der Dinge vorauszusetzen brauchen. Sobald der Wille Erscheinung werden soll, beginnt dieser Mechanismus.

Im Willen giebt es Vielheit, Bewegung nur durch die Vorstellung: ein ewiges Sein wird erst durch die Vorstellung zum Werden, zum Willen, d. h. das Werden, der Wille selbst als Wirkender ist ein Schein. Es giebt nur ewige Ruhe, reines Sein. Aber woher die Vorstellung? Dies ist das Räthsel. Natürlich ebenfalls von Anbeginn, es kann ja niemals entstanden sein. Nicht zu verwechseln ist der Vorstellungsmechanismus im sensiblen Wesen.

Wenn aber Vorstellung bloß Symbol ist, so ist die ewige Bewegung, alles Streben des Seins nur Schein. Dann giebt es ein Vorstellendes: dies kann nicht das Sein selbst sein.

Dann steht neben dem ewigen Sein eine andre ganz passive Macht, die des Scheins— —Mysterion!

Wenn dagegen der Wille die Vielheit, das Werden in sich enthält, so giebt es ein Ziel? Der Intellekt, die Vorstellung muß unabhängig vom Werden und Wollen sein; das fortwährende Symbolisiren hat reine Willenszwecke. Der Wille selbst aber hat keine Vorstellungen nöthig, dann hat er auch keinen Zweck: der nichts als eine Reproduktion, ein Wiederkäuen des Erlebten im bewußten Denken ist. Die Erscheinung ist ein fortwährendes Symbolisiren des Willens.

Weil wir bei den Wahnvorstellungen die Absicht des Willens erkennen, so ist die Vorstellung Geburt des Willens, so ist Vielheit bereits im Willen, so ist die Erscheinung eine des Willens für sich.

Man muß im Stande sein, die Grenzen zu umzeichnen und dann sagen: diese nothwendigen Denkconsequenzen sind die Absicht des Willens.

Ich scheue mich, Raum Zeit und Kausalität aus dem erbärmlichen menschlichen Bewußtsein abzuleiten: sie sind dem Willen zu eigen. Es sind die Voraussetzungen für alle Symbolik der Erscheinungen: nun ist der Mensch selbst eine solche Symbolik, der Staat wiederum, die Erde auch. Nun ist diese Symbolik unbedingt nicht für den Einzelmenschen allein da —

Die Theologie unsrer Zeit scharf zu charakterisiren.

Die Schulabsichten gleichfalls.

Ziel: das Schillersche bedeutend erhoben: Erziehung durch die Kunst, aus dem germanischen Wesen abgeleitet.

Die Intelligenz bewährt sich in der Zweckmäßigkeit. Wenn nun der Zweck nichts als ein Wiederkäuen von Erfahrungen ist, das eigentliche agens sich verbirgt, so dürfen wir das Handeln nach Zweckvorstellungen durchaus nicht auf die Natur der Dinge übertragen, d. h. wir brauchen eine Vorstellung habende Intelligenz gar nicht. Von Intelligenz kann nur in einem Reiche die Rede sein, wo etwas verfehlt werden kann, wo der Irrthum stattfindet—im Reiche des Bewußtseins.

Im Reiche der Natur, der Nothwendigkeit ist Zweckmäßigkeit eine unsinnige Voraussetzung. Was nothwendig ist, ist das einzig Mögliche. Aber was brauchen wir dann noch einen Intellekt in den Dingen vorauszusetzen?— Wille, wenn damit eine Vorstellung verbunden sein muß, ist auch kein Ausdruck für den Kern der Natur.

Die hellenischen Wahnvorstellungen und die ihnen entgegenarbeitenden Auflösungskräfte. Welche ist die Absicht des Willens in diesen Auflösungen?

— Die Geburt der Gelehrsamkeit und der Wissenschaft als neuer Daseinsformen.

Bei den meisten Gelehrten giebt es einen luxuriösen Trieb zu lernen. Wer will noch weise werden? Wer will noch denken und forschen, um zu handeln? Trägheit der gelehrten Ponderabilien: sie sinken immer tiefer. Man muß 40 Wochen in die Wüste gehen: und mager werden.

Die Einheit des dramatischen Kunstwerks —

Wenn das musikalische Element weicht und doch die musikalische Weltanschauung bleiben soll, wohin flüchtet sich’s?

Die Experimente des Bewußtseins, die Thatsache der Tragödie und ihrer Erschütterung sich begreiflich zu machen—in ihrer Rückwirkung auf die Kunstwerke. Dazu ist Betrachtung der Katastrophe nöthig.— Der Kampf mit dem Schicksal, die Perspektive auf eine neue Zeit, der Selbstmord usw.

Alle Erweiterung unsrer Erkenntniß entsteht aus dem Bewußtmachen des Unbewußten. Nun fragt es sich, welche Zeichensprache wir dazu haben. Manche Erkenntnisse sind nur für Einige da und Anderes will in der günstigsten vorbereiteten Stimmung erkannt sein.

Begriff des “Dramas” als “Handlung.”

Dieser Begriff ist sehr naiv in seiner Wurzel: die Welt und die Gewohnheit des Auges entscheidet hier. Was ist aber schließlich—bei geistigerer Betrachtung—nicht Handlung? Das sich kundgebende Gefühl, das sich Klarwerden—keine Handlung? Muß immer gehenkert und gemordet werden?— Aber eins ist noth: das Werden gegenüber dem Sein und der plastischen Kunst. Versteinerungen des Moments dort—hier Wirklichkeit.

Zweck solcher Wirklichkeit ist allerdings, als solche zu wirken. Wir sollen nicht zwischen Schein und Wahrheit schwanken. Das pathologische Interesse ist hier Gebot. Wir fühlen als ob wir es erlebten. Wer diesen Schein am stärksten erregt, ist der beste Dichter: nur ist es wesentlich, wen er zu täuschen hat. Das Ideal ist, daß er sich selbst zu täuschen weiß. Hier liegt allerdings der Maaßstab des Kunstwerks außerhalb. Es treibt zur Erkenntniß und zur That als “wirkendes wirkliches Kunstwerk.”

Wenn man die Wahnvorstellung sich als solche auflöst, so muß der Wille—wenn anders er unser Fortbestehen will—eine neue schaffen. Bildung ist ein fortwährendes Wechseln von Wahnvorstellungen zu den edleren hin, d. h. unsre “Motive” im Denken werden immer geistigere, einer größeren Allgemeinheit angehörige. Das Ziel der “Menschheit” ist das Äußerste, was uns der Wille als Phantom bieten kann. Im Grunde ändert sich nichts. Der Wille thut seine Nothwendigkeit und die Vorstellung sucht das universell besorgte Wesen des Willens zu erreichen. In dem Denken an das Wohl größerer Organismen, als das Individuum ist, liegt die Bildung.

Denken und Sein sind keinesfalls dasselbe. Das Denken muß unfähig sein, dem Sein zu nahen und es zu packen.

Die ungeheure mimische Kraft der Musik—auf Grund einer ungeheuren absoluten Kunstentwicklung.

Einfluß der Musik auf die Dichtung.

Die Rhythmik in der Dichtung beweist, daß das musikalische Element noch in der Gefangenschaft lebte.

Wirklich ist die hellenische Tragödie nur das Vorzeichen einer höheren Kultur: sie war das Letzte, was das Griechenthum erreichen konnte, auch das Höchste. Diese Stufe war das Schwerste, was zu erreichen war. Wir sind die Erben.

Die höchste That des Hellenenthums: die Bändigung der orientalischen Dionysus-Musik und Zubereitung derselben zum bildlichen Ausdruck.

Aeschylus wird angeklagt, die Mysterien profanirt zu haben: ein Symbol!

Mit der orientalisch-christlichen Bewegung überschwemmte das alte Dionysosthum die Weit, und alle Arbeit des Hellenenthums schien vergebens. Eine tiefere Weltanschauung, eine unkünstlerische, brach sich Bahn.

Man glaube nur nicht, daß Phidias und Plato ohne die Tragödie gewesen wären.

Die alten Philosophen, die Eleaten Heraklit Empedokles als die tragischen Philosophen.

Die tragische Religion bei den Orphikern. —

Empedocles ist der reine tragische Mensch. Sein Sprung in den Aetna aus—Wissenstrieb! Er sehnte sich nach Kunst und fand nur das Wissen. Das Wissen aber macht Fausten.

Das Festspiel und die tragische Weltanschauung.
Die tragische Frau.
Die Geschlechtsliebe in der Tragödie.
Aeschylus als Volksprediger.
Das Opfer. Das Sektenwesen.
Aegypten als Ursprung scenischer Darstellungen.
Die tragischen Stoffe in der Heroengeschichte.
Wanderung durch die Kunst.
Das tragische Griechenland besiegte die Perser.

Vernichtung des Weltschmerzes als eines Schwächezustandes.

Der tragische Mensch ist die Natur in ihrer höchsten Kraft des Schaffens und des Erkennens und deshalb mit Schmerzen gebärend:

Die Menschen sind meist nach einer Seite hin ausgeartet, selbst bei höchsten Talenten.

Das tragische Kunstwerk.
Der tragische Mensch.
Der tragische Staat.

Die Scham—das Gefühl unter dem Banne der Illusion zu stehen obwohl wir sie durchschauen.

Mit dieser Empfindung müssen wir leben, müssen wir unsre irdischen Pläne fördern. Sie ist ein Tribut, den wir dem Individuationsprincip zollen. Unser Verkehren mit Menschen hat diese zarte Haut um sich—für den tragischen Menschen nämlich.

Das Wohlergehen auf Erden ist die jüdische Religionstendenz.

Die christliche liegt im Leiden. Der Kontrast ist ungeheuer.

Die Zustände, in denen wir von Volkspoesie reden, sind so nebelhaft, daß wir das schaffende Genie nicht bei Namen nennen können. Aber die Sprachen- Religionen- und Mythenschöpfung, ebenso die der großen Volksdichtungen geht auf Einzelne zurück: es giebt immer wenig Produktive den Empfangenden gegenüber. Daß etwas vom ganzen Volke approbirt wird, hat nur für dasselbe den Werth, daß unter der Masse des Volkes sich auch die urtheilsfähigen Genien befinden.

Im Volke finden wir überall die zurückgelassenen Spuren der durchgegangenen Löwen des Geistes: in Sitte Recht Glauben, überall hat sich die Menge dem Einfluß Einzelner gebeugt.

Das “rein Menschliche” ist eine Phrase, noch mehr: eine Illusion der gemeinsten Art.

Wenn nun zwischen dem Begriffe und Vorstellungen erzeugenden Intellekt und der anschaulichen Welt ein untrennbares Band ist!

Die metaphysische Bedeutung der Welt als ein Läuterungsprozeß?— es ist doch der Wille, der sich selbst zerfleischt, der Schmerz liegt doch im Willen, der Intellekt wird durch Phantome getäuscht—warum wohl? Der Wille muß doch den Intellekt fürchten. Diese Phantome sind nicht zu verdrängen: weil wir handeln sollen. Das Bewußtsein ist schwach dagegen. Leiden und Wahn, der das Leid verhüllt—ein nicht durchdringendes Bewußtsein.

Hier tritt die Kunst ein, hier bekommen wir instinktive Erkenntniß vom Wesen jenes Leidens und Wahns.

Die aristophanische Komödie ist die Vernichtung der alten dramatischen Poesie. Mit ihr schließt die alte Kunst ab.

Indem die Tragödie eine Welterlösung ahnen läßt, giebt sie die erhabenste Illusion: die Freiheit vom Dasein überhaupt.

Hier ist Nothwendigkeit des Leidens—aber ein Trost.

Der Illusionshintergrund der Tragödie ist der der buddhistischen Religion.

Hier zeigt sich Seligkeit im Erkennen des höchsten Wehes. Darin triumphirt der Wille. Er sieht seine schrecklichste Configuration als den Born einer Daseinsmöglichkeit an.

Gegen die nichtswürdige jüdische Phrase vom Himmel auf Erden —

Jene Erhebung ist ganz religiös—das dramatische Kunstwerk ist deshalb im Stande, die Religion zu vertreten.

Warum sollten wir nicht jenen Standpunkt der Kunstverklärung erreichen, den die Griechen hatten? Offenbar waren doch die dionysischen Festspiele das Ernsthafteste ihrer Religion—mit Ausnahme der Mysterien—in denen aber wieder dramatische Aufführungen stattfanden.

Der tragische Mensch—als der berufene Lehrer der Menschen.

Die Bildung und Erziehung muß nicht die Durchschnittsbegabung an und Intellekt zur Norm nehmen, sondern eben jene tragischen Naturen —

Hier liegt die Lösung der socialen Frage. Der reiche oder begabte Egoist ist ein Kranker und dem Mitleiden preisgegeben.

Ich sehe ungeheure Conglomerate an Stelle der vereinzelten Capitalisten treten. Ich sehe die Börse dem Fluche verfallen, dem jetzt die Spielbanken gefallen sind.

Was ist Erziehung?

Daß man sofort alles Erlebte unter bestimmten Wahnvorstellungen begreift. Der Werth dieser Vorstellungen bestimmt den Werth der Bildungen und Erziehungen.

In diesem Sinne ist Erziehung Intellekt-Sache, somit bis zu einem Grade wirklich möglich.

Diese Wahnvorstellungen werden nur durch die Wucht der Persönlichkeiten mitgetheilt. Insofern hängt die Erziehung von der moralischen Größe und dem Charakter der Lehrer ab.

Zauberische Einwirkung von Person auf Person alle höhere Willenserscheinung (die schon aus dem Bann der Einzelleben-Bejahung herausgetreten ist und damit sich die noch niederen Willenserscheinungen unterwirft).

Diese Einwirkung äußert sich in Übertragung der Wahnvorstellungen.

Bildung: nach dem Charakter von Wahnvorstellungen.

Wie ist Bildung übertragbar? Nicht durch reine Erkenntniß, sondern durch Macht des Persönlichen.

Die Macht des Persönlichen liegt in seinem Werthe für den Willen (je weiter und größer die Welt ist, die er beherrscht).

Jede Neuschaffung einer Kultur somit durch starke vorbildliche Naturen, in denen sich die Wahnvorstellungen neu erzeugen.

Der tragische Mensch

Schlußcapitel.
Der Vorstellungsmechanismus.
Die Möglichkeit der Erziehung.
Der Gegensatz der “Wissenschaft” und ihr Ziel.
Das neue “Griechenland.”

Stürzen wir uns immer von neuem in den Aetna, in immer neuen Geburten wird uns der Trieb des Wissens als eine Daseinsform erscheinen: und nur in dem rastlosen apollinischen Triebe nach Wahrheit wird die Natur gezwungen, auch immer höhere Ergänzungsweiten der Kunst und der Religion zu bauen.

In der tragischen Weltanschauung hatte sich der Wahrheits- und Weisheitstrieb versöhnt. Die logische Entwicklung löste diese auf und zwang zur Schöpfung der mystischen Weltanschauung. Die großen Organismen gehen jetzt zu Grunde, die Staaten und Religionen usw.

Das Verhältniß des Dionysischen und Apollinischen ist auch in jener Staatsform, überhaupt in allen Äußerlichkeiten des Volksgeistes wieder zu erkennen.

Die absolute Musik und die absolute Mystik entwickeln sich zusammen.

Bei der allgemeiner werdenden hellenischen Aufklärung bekommen die alten Götter einen spukhaften Charakter.

Wie entsteht der Sklave: dies führt zur Besprechung des griechischen Staats.

Fortsetzung der “Geburt.”

Ist das Ziel der hellenischen Kultur, die höhere Verherrlichung durch die Kunst, so muß von da aus das griechische Wesen begreiflich werden. Welches sind die Mittel, deren sich jener Kunstwille bedient?

Arbeit und Sklaventhum.
Das Weib.
Der politische Trieb.
Die Natur.
Mangel des Gelehrten.

Der tragische Mensch.

Einleitung. Die Mystagogen.

1. Die Geburt des tragischen Gedankens.
2. Die Mittel des hellenischen Kunstwillens.
3. Der Tod der Tragödie.
4. Der tragische Mensch.

Die Kunstgötter.



Was ist über die Griechen zu lehren, wenn man von ihrer heiteren Welt ausgeht? und sich den Ernst verhüllt? Die Angriffe auf das klassische Alterthum sind so ganz berechtigt.

Man muß zeigen, daß eine tiefere Weltoffenbarung in ihm liegt als in unsern zerrissenen Zuständen, mit einer künstlich eingeimpften Religion. Entweder sterben wir an dieser Religion oder die Religion an uns. Ich glaube an das urgermanische Wort: alle Götter müssen sterben.

Es mag jeder von denen, die sich als Freunde des Alterthums geberden, zusehn, auf welchem Wege er sich dem Alterthum nähere: nur müssen wir verlangen, daß ein jeder dieser sehnsüchtigen Freunde sich wirklich und ernsthaft um jenes verzauberte Schloß bemühe, um irgendwo einen versteckten Eingang zu finden, durch den gerade er sich hineinschleichen könne. Wem dies nämlich nur an irgend einer Stelle gelungen ist, der wird befähigt sein zu urtheilen, ob wir im Folgenden von einer wahrhaft geschauten und erlebten Welt der Dinge reden.

Act. I. E stürzt den Pan, der ihm die Antwort verweigert. Er fühlt sich geächtet.

Die Agrigentiner wollen ihn zum König wählen, unerhörte Ehren. Er erkennt den Wahn der Religion, nach langem Kampfe.

Die Krone wird ihm von der schönsten Frau dargebracht.

II. Furchtbare Pest, er bereitet große Schauspiele, dionysische Bacchanale, die Kunst offenbart sich als Prophetin des Menschenwehs. Das Weib als die Natur.

III. Er beschließt bei einer Leichenfeier das Volk zu vernichten, um es von der Qual zu befrein. Die Überlebenden der Pest sind ihm noch bemitleidenswerther.

Bei dem Pantempel. “Der große Pan ist todt.”

Das Weib in der Theatervorstellung, stürzt heraus und sieht den Geliebten niedersinken. Sie will zu ihm, Empedokles hält sie zurück und entdeckt seine Liebe zu ihr. Sie giebt nach, der Sterbende spricht, Empedokles entsetzt sich vor der ihm offenbarten Natur.

Empedocles, der durch alle Stufen, Religion Kunst Wissenschaft getrieben wird und die letzte auflösend gegen sich selbst richtet.

Aus der Religion durch die Erkenntniß daß sie Trug ist.

Jetzt Lust am künstlerischen Scheine, daraus durch das erkannte Weltleiden getrieben. Das Weib als die Natur.

Jetzt betrachtet er als Anatom das Weltleiden, wird Tyrann, der Religion und Kunst benutzt, und verhärtet sich immer mehr. Er beschließt Vernichtung des Volks, weil er dessen Unheilbarkeit erkannt hat. Das Volk, um den Krater versammelt: er wird wahnsinnig und verkündet vor seinem Verschwinden die Wahrheit der Wiedergeburt. Ein Freund stirbt mit ihm.

Die Tragödie und die griechische
Heiterkeit.

Republ. VIII, von cap. 10 an, Schilderung der Demokratie und der Tyrannis.
Lib. X Austreibung der Dichter.

Die Aesthetik des Aristoteles.
Die Musik und die als.
Die Höhepunkte aller Künste liegen später als das Drama: dies nahm sie nicht auf, sondern blieb conservativ.

Sokrates ließ sich nicht in die Mysterien einweihen.

Мысли
к «Трагедия и вольнодумцы»

«И разве я не должен был, тоскуя,
Неповторимый образ оживить?»

Фауст.
1870.

Мы не должны страшиться самых глубоких бездн, чтобы отыскать матерей трагедии: эти матери — воля, безумие, боль.

22 сент. 1870.

«Пересоздание и дальнейшее формирование германского духа музыкой».

Гёте о Клопштоке:

И все же он сам возглавил сверхэпический крестовый поход на Голгофу, чтобы почтить иноземных богов.

— facultas lacrimatoria —

В качестве эпиграфа слова Ливия:

«В наше время мы не в силах вынести ни наших ошибок, ни способов избежать их».

Фатум.
Оракул.

Введение. Образование юношей по новым принципам, с помощью театра.

Защита от презрительного отношения к религии. Обучение наукам возможно только после того, как накопились опыт, события, выработались мировоззренческие позиции. «Несколько лет эллинства». Нравственность является условием, в особенности для немецкой сущности.

Или: Заключительная глава. Трагедия как средство образования.

4, 324.

Гервинус: «мы многократно сожалели о том, что в новые времена, когда на первый план вышло образование рассудка, была утрачена та живая фантазия, которая умела сопереживать содержанию спокойного повествования рапсодов и эпических поэтов, и что, стремясь компенсировать эту утрату, поэты вынуждены прибегать к драматическим средствам, позволяющим сильнее воздействовать на мало восприимчивые органы: наглядность изображения и большая бойкость диалога: усиленное воздействие на внешние чувства и одновременно на сочувственное участие зрителя, путем возбуждения страстей».

Типичный рационализм в отношении к искусству!

Софокл о «любовных утехах» в «Государстве» Платона 3.

Сократ говорит о драматических произведениях, Пол. X 4: «Лишенные сверкающих переливов музыкального очарования и преподносимые по чистым законам такта — они выглядят как лица моложавых, но не красивых людей, когда цветение юности у них уже позади».

К Эдипу в Колоне.

Ст. 7. Смирение, которому научили несчастья, длинная жизнь и благородство души.

C. 120.

Платон. Законы. 8за: до тех пор, пока живое существо не обрело разум, оно кричит и беснуется без всяких правил, и только оно научается ходить прямо, как снова начинает совершать те же прыжки. Вот истоки мусических и гимнастических искусств.

Кн. II с. 68.

Удовольствие и неудовольствие от первых детских впечатлений выступают перед душой в образе добродетели и порока.

Праздники существуют для того, чтобы люди, общаясь с богами, научились отрекаться от воспитания и возвращаться в свое первоначальное состояние. Все, кто еще молод, не в силах дать своему телу и голосу ни минуты покоя. Боги дарят чувство ритма и гармонии. Наше первое воспитание мы получаем от Аполлона и муз.

О значении пира и опьянения Платон высказывает важные суждения в кн. I и II Законов в связи с воспитанием народа.

Трагический хор в сравнении с оркестром?

Станет ли подобие понятным, если найти основное? Как?

Из того, что в эсхиловской драме отдельные искусства не на высоте, не следует, что это закономерно.

Почему, достигнув вершин, актерское искусство, живопись, музыка уже не были на службе у музыкальной драмы?

Музыка в драме, так же, как и живопись, становилась чем-то другим: она хочет ввести в заблуждение, она более не чистое искусство иллюзии. Она воздействует более элементарно, становится средством, становится сознательнее, поскольку должна быть пластичной. Но как это в пении? В этих простейших условиях? —

Шиллер в эпизоде Макса и Тэклы более всего немец: но ему недостает голоса, тона. У Вертера, Ифигении та же бесконечная утонченность.

Сцена с принцем Гомбургским, его страх смерти.

Шиллер и Клейст — недостаток музыки.

Последний намного выше. Он уже полностью за пределами эпохи Просвещения. Его жизнью было искусство: но политические иллюзии были еще сильнее.

Оркестр воздействует на наш изощренный слух, вызывая музыкальные движения чувства, это танец ощущений в чувственном выражении.

Разложение эсхиловской драмы было не только симптомом, но и средством для разложения афинской демократии.

В том, что к трагедии не примкнула никакая философия, обнаруживается упадок.

Не было разве школы орфических пифагорейцев, которые культивировали драму? Но ведь не кинические последователи Пифагора? Или Аркесилай, или Полемон? Нет!

Как философы относились к искусству? К драме?

Они так и не смогли ее постичь из-за своего сократического происхождения.

«Трагедия и вольнодумцы».

Размышления
об
этико-политическом значении
музыкальной драмы.

Преодоление «Просвещения» и его главных поэтов.

Германия как движущаяся назад Греция: мы добрались до периода персидских войн.

Иллюзорные представления.
Более серьезные задачи искусства.
Только музыкально-драматического искусства.
Пример на материале эллинства. Аполлон и Дионис.
Разложение в сократизме.
Новая сущность воспитания вольнодумцев.
Долг государства по отношению к драме.

Как обнаруживается инстинкт в границах сознания?

В иллюзорных представлениях.

Даже знание об их сущности не уничтожает их воздействия. Зато познание вызывает мучительное состояние: исцелить от этого может только эстетическая видимость.

Игра с этими инстинктами.

Красота есть форма, в которой предмет является в иллюзорном освещении, напр., возлюбленная и т. д.

Красота есть форма, в которой мир является как иллюзия своей необходимости.

Она есть искушающее изображение воли, которое заполняет пространство между знаниями.

«Идеал» — такое иллюзорное представление.

Иллюзорные представления: тот, кто их разоблачил, имеет в качестве утешения только искусство. Разоблачение является теперь для свободных умов необходимостью: как относится к этому толпа, предсказать невозможно. Достаточно того, что мы нуждаемся в искусстве: мы желаем его всеми силами, при необходимости боремся за него. Новая секта образованных, которая господствует и вершит суд над износившейся и вызывающей отвращение нынешней образованностью. Подключиться к элементам действительной образованности, к чистому восторгу научного исследования, к строгой военной субординации, к глубоким душевным запросам женщины и т. д., к еще сохранившемуся христианству и т. д.

Сократизм как воображаемая мудрость (во всех явлениях, в ортодоксальном христианстве, в современном иудаизме) отвергает искусство или к нему равнодушен.

Как Эдип, мы находим успокоение только в священной роще эвменид.

Иллюзия индивида.

Любовь к отечеству.
Вероисповедание.
Пол.
Наука.
Свобода воли.
Набожность.

Реализм нынешней жизни, естественные науки обладают невероятной разрушительной силой по отношению к образованности; им должно быть противопоставлено искусство.

Классическое образование всегда подвергается опасности выродиться в робкую ученость. Отсутствует вера в искусство: отвратительное явление Кроноса, время пожирает своих собственных детей. Есть, однако, люди с совершенно другими потребностями, они должны отстоять свое право на существование, за ними будущее немецкой культуры.

«Сократ, займись музыкой» как заключительная глава.

Монотеизм как минимум поэтического постижения мира.

У евреев национальное божество, народ, борющийся под общим знаменем: императивный бог, воплощающий нравственный ригоризм, суровость по отношению к самому себе (характерно, что он требует принести в жертву собственного сына).

Наши национальные боги и чувства, которые мы к ним питаем, — уродливая пародия; мы посвящаем ей все наши чувства.

Конец религии наступает тогда, когда, будто в руках трюкача, исчезают национальные боги. В искусстве это породило страшные муки. Колоссальная работа немецкой сущности заключалась в том, чтобы сбросить это иноземное ярмо; и это удалось.

Остались ароматы индийских благовоний: ибо они нам сродни.

Божества в образах царя, отца, священника —

Греческая мифология обожествила все формы значительных проявлений человечества.

Вера в единого духа — игра воображения: сразу же появляются антропоморфные, даже политеистические представители.

Инстинкт почитания как чувство наслаждения существованием творит себе объект.

Там, где это чувство отсутствует, — буддизм.

Когда Будда проникся своими знаниями, он предался драматическим представлениям: заключительное предложение.

Народ может быть одарен нравственно богаче или беднее: греки не достигли большой высоты, но, может быть, то была граница, необходимая для того, чтобы не впасть в отрицание мира. Их познания и их жизнь шли в основном в ногу.

Отрицание мира — невероятная точка зрения: как допустила ее воля?

Во-первых, отрицание связано с высочайшим благоволением, оно ничему не препятствует, оно не агрессивно.

Во-вторых, оно сразу же вновь уничтожается другим родом прославления бытия, верой в бессмертие, тоской по блаженству.

В-третьих, квиетизм есть также форма существования.

«Все суета».

Это неправда — говорят многие.

Это правда: мы не хотим больше жить и действовать — говорят другие.

Но они продолжают действовать — даже квиетизм есть минимум действия; а в данном случае безразлично, живет ли человек интенсивно или нет.

Значит, мы действуем вполне самоутверждающим образом — говорят другие: мы служим мировому процессу. Нас поддерживает знание, что ни один из нас не избегает этого служения.

Но вопрос вовсе не в том, что думает об этом отдельная личность: в любом случае оно должно действовать и жить, несмотря на все свое знание о суетности. Это знание очень редкое: там, где оно имеет место, оно сочетается с религиозной или эстетической потребностью.

Исправление мира — это религия или искусство? Каким должен являться мир, чтобы стоило жить?

Теперь на помощь приходят антропоморфные представления; религии также нужны для познающей деятельности сознания, животному они ни к чему. Потребность в них тем сильнее, чем больше мы знаем о суете сует. У греков это знание незначительно, а уродливость существования исправляется посредством их богов.

Большинство людей чувствуют время от времени, что они живут, опутанные сетью иллюзий. Но только немногие понимают, как далеко заходят эти иллюзии.

Вера в то, что иллюзиям можно не поддаваться, бесконечно наивна, но это интеллектуальный императив, завет науки. Разрывая эту паутину, а вместе с ним и воля к жизни справляют свои оргии: он знает, что любопытство не кончается, и расценивает влечение к науке как могучий unxaval2 к жизни.

Иудей держится за жизнь с удивительным упорством.

Наивно верить, что мы когда-нибудь выплывем из этого моря иллюзий. Познание абсолютно непрактично.

Гл. I. Объяснение на основе воли механизма порождения иллюзий.

Индивид должен служить всеобщей цели, не осознавая ее. Это делает каждое животное, каждое растение. У человека с его способностью сознательного мышления добавляется иллюзорная цель, замещающая иллюзия: единичный человек верит, что добивается чего-то для себя.

Мы сопротивляемся инстинкту как чему-то звериному. В этом тоже проявляется инстинкт. Естественный человек ощущает огромный разрыв между собою и животным; стараясь понять, в чем заключается этот разрыв, он придумывает глупейшие различия. Наука учит человека видеть в себе животное. Он никогда не будет действовать, исходя из этого. Индусы видят вещи правильно, в силу интуиции, и действуют в соответствии с нею.

«Человек» означает «мыслящий»: в этом и есть безумие.

Наше музыкальное развитие есть высвобождение дионисийского влечения. Постепенно он подчиняет себе мир: искусство он подчиняет в форме музыкальной драмы, но также и философию.

Музыка вполне здорова — при страшном упадке эпической культуры.

«Человек никогда не поймет, насколько он антропоморфен», — говорит Гёте.

Ограниченное убеждение М. Мюллера в том, что христианство, пересаженное в баранью голову, все еще нечто правильное. Как будто религия людей уравнивает!

Музыкальная драма и свободные умы.

Трагедия и свободные умы.

Размышления
об
этико-политическом значении
музыкальной
драмы.

У буддистов отсутствует искусство: отсюда квиетизм.

Перед умственным взором немецкого вольнодумца всегда встают иллюзорные картины, эстетические идеалы: отсюда и то, что он зачинает в прекрасном, и его борьба с миром.

Всякое познание истины непродуктивно: мы — рыцари, понимающие голоса лесных птиц, мы следуем за ними.

Просвещение презирает инстинкт: оно верит только в причины.

Романтики испытывают недостаток инстинкта: иллюзорные создания искусства не побуждают их к действию, они застывают в состоянии устремленности.

Пока такие состояния не будут преодолены на практике, их нельзя преодолеть теоретически.

Наша эпическая культура находит в Гёте свое полное выражение. Шиллер указывает на трагическую культуру.

Эта эпическая культура получила широкое распространение в наших знаниях о природе, в реализме и романе. Философом ее является Гегель.

В качестве художников мы должны стоять над религией и распоряжаться ее мифами с той же свободой, какая была присуща афинским трагическим поэтам в их творчестве, без какой бы то ни было патологической сопричастности.

Момент расцвета нашей эпической культуры — Гёте в Италии.

У Гёте в соответствии с его эпической натурой поэзия — это целительное средство, дающее ему защиту от полного познания — у натур трагических искусство есть средство, которое от познания освобождает. Того, кого беспокоит жизнь, она в тот же миг, как картина, отступает перед его взором вдаль, и беспокойная жизнь оказывается для него достойной изображения.

«Жители Фиджи приносят в жертву сами себя: они считают правильным убивать своих лучших друзей, чтобы избавить их от страданий этой жизни; они действительно рассматривают как исполнение долга, когда сын удушает своих родителей, если его об этом просят».

Индийский философ, если он думает, что познал все, чему мог научить его мир, и тоскует о слиянии с божеством, спокойно вступает в Ганг.

Еврейская религия испытывает невыразимый ужас перед смертью, главное, о чем она просит в своих молитвах, — это долгая жизнь.

В Индии религия и философия поглотили все практические инстинкты. Познание как интуиция и инстинкт —

Иллюзорные представления, напр. святой гроб в руках неверных.

Ригведа, X кн., гимн 129.

«Вначале нашло на него желание,
это было первым семенем мысли.
Проистеченье сущего в несущее открыли
мудрецы размышлением, вопрошая в сердце».

Индийские персы испытывают необъяснимый страх перед светом и огнем, единственные люди Востока, которые не курят, они боятся задуть свет.

Религия зороастризма, если бы Дарий не был побежден, овладела бы Грецией.

«Перс верит в бога, к которому он возносит свои молитвы: его мораль — чистота помыслов, слов, поступков. Он верит в то, что зло будет наказано, добро вознаграждено, он ожидает прощения своих грехов божьей милостью».

«Свободомыслящий инка заметил, что постоянное движение солнца есть знак рабства».

«Все боги должны умереть» — исконно германское представление, до сих пор с большой убежденностью защищаемое наукой. «Смерть Сигурда, потомка Одина, не в силах предотвратить смерть Бальдра: за смертью Бальдра последовали вскоре смерть Одина и других богов».

Седьмая заповедь Будды своим ученикам — воздерживаться от публичных игрищ.

Что есть добродетель? «Она помогает переправиться на другой берег», т. е. в небытие.

Будда: «Живите в святости, утаивая свои добрые дела и выставляя напоказ свои пороки».

Идеи — не божественные сущности, а иллюзии.

Уникальность греческой драмы (трагедии). Почему?

Я приведу пример.
Потом раскрою мировоззрение.
И сделаю практические выводы.

Мы должны подражать Будде, который взял мудрость немногих и часть ее направил на пользу многих.

«Атли связал Гуннара и бросил его к змеям. Но даже змей он очаровывает, играя зубами на арфе, пока, наконец, одна гадюка не нападает на него, чтобы убить».

Гервинус полагает, что будет гораздо правильнее, если мы все силы приложим к тому, чтобы уничтожить прискорбные препятствия, стоящие на пути нашего национального развития, чем без конца будем повторять те фаустовские проблемы, которые «как коршуны терзают сердца нашей молодежи». Ну, разумеется, проблемы эти имеют исторический характер, они исчезнут перед лицом свободного общественного движения!! Сволочь! Сброд! Исторический сброд и сволочь!

Гёте в любых ситуациях «записывал на бумаге свою опьяненность жизнью».

Приверженность Гёте природе и искусству: религия.

Высший знак воли:

Вера в иллюзию и теоретический пессимизм кусают свой собственный хвост.

Истинный актер относится к своей роли так, как драматург к жизни, которую он изображает. Эсхил сочинял так же, как и играл в качестве актера.

Драматическая музыка является в этой связи пластикой в высшем смысле: взгляд художника как луч солнца покоится на целом.

Сила фантазии — вот что подчиняет здесь волю (в музыке). Тем самым, однако, музыка меняет свое существо.

И все же в этом нет никакого противоречия: драматическая музыка. Песня — простейшая форма.

Макса Мюллера следует заклеймить как немца, предавшего немецкую сущность, погубившего ее в себе английскими предрассудками. При этом он бесчестно осмеливается рассуждать о людях, которые позволяют себе с пренебрежением взирать на Канта (sic!), Гегеля и Шеллинга. Наглость! Наглость! И неосведомленность! (Эссе, I, стр. 203.)

Я не постесняюсь назвать имена: бывает, что удается лучше прояснить свою точку зрения, когда рассуждаешь ad hominem. Больше всего мне важна ясность.

Воздействие искусства вопреки познанию.
В архитектуре: вечность и величие человека.
В живописи: мир глаза.
В поэзии: человек как целое.
В музыке: его чувства,
восхищение, любовь, желание.

«Только галерные рабы знают себя»: потому — искусство.

Воля как нечто
сознательный интеллект.

Мир представлений есть средство утвердиться в мире деяний и принудить себя к поступкам, состоящим на службе у инстинкта. Представление есть мотив поступка: тогда как сущность поступка оно совершенно не затрагивает. Инстинкт, принуждающий нас действовать, и представление, вступающее в наше сознание в качестве мотива, не совпадают. Свобода воли есть мир этих представлений, введенных в промежуточное пространство между инстинктом и действием, вера в то, что мотив и действия с необходимостью взаимно обусловлены.

Что мир представлений реальнее, чем действительность — эту веру теоретически установил Платон как натура художественная. Практически такова вера всех творческих гениев: это точка зрения воли, подобная вера. Такого рода представления, порождения инстинкта, во всяком случае так же реальны, как и вещи; отсюда их колоссальная власть.

Представление — самая малая из всех сил: в качестве Agens оно лишь обман, ибо действует только воля. Пусть individuatio опирается на представление: оно лишь обман, только видимость, необходимая для того, чтобы соединить волю и поступок — действует воля с бесконечным разнообразием во имя единства. Ее орган познания и человеческий отнюдь не совпадают: вера в их совпадение — наивный антропоморфизм. Органы познания у животных, растений, человека — это лишь органы сознательного познания. Колоссальная мудрость его формирования — уже деятельность интеллекта. Individuatio есть во всяком случае не продукт сознательного познания, а продукт праинтеллекта. Этого не поняли идеалисты кантианско-шопенгауэрского толка. Наш интеллект никогда не ведет нас дальше, чем до сознательного познания: но поскольку мы включаем в себя также и интеллектуальный инстинкт, мы можем отважиться сказать еще кое-что и о праинтеллекте. Дальше этого наши возможности не простираются.

В больших организмах, таких как государство, церковь проявляются человеческие инстинкты, еще в большей степени проявляются они в народе, в обществе, в человечестве; намного большие инстинкты в истории созвездия:

если в государстве, церкви и т.д. имеется ряд представлений, замещающих иллюзии, то здесь уже творит всеобщий инстинкт.

С точки зрения сознательного мышления мир является как громадная сумма вложенных друг в друга индивидов: чем, собственно, устраняется само понятие индивида. Мир есть огромный самозарождающийся и самосохраняющийся организм: множественность заложена в вещах, потому что в них есть интеллект. Множество и единое — тождественны — немыслимая мысль.

Прежде всего важно понимать, что индивидуация не есть рождение сознательного духа. Вот почему мы можем говорить об иллюзорных представлениях при условии реальности индивидуации.

Поступок, вызванный сочувствием, есть исправление мира в действии; в царстве мышления ему соответствует религия.

Так творчество в красоте стоит рядом со способностью находить что-либо прекрасным.

Преодолевается ли индивидуальная система в добре?

Чистое стремление воли к послесуществованию достаточно, чтобы вывести из него этику.

Долг: послушание представлениям — обман! Истинные побудительные мотивы воли прикрыты этим понятием долга. Достаточно подумать о долге перед Отечеством и т. д. Действие, продиктованное долгом, лишено ценности как продиктованное долгом; ибо ни поэтическое произведение, ни действие не производятся силой абстракции. Но оно имеет ценность, потому что оно как раз не может возникнуть из абстракции, из сознания долга, и все же осуществляется.

Доброта и любовь — гениальные свойства: от них исходит высшая власть, следовательно, в них говорит инстинкт, воля. То, что выражается в доброте, любви, милосердии, сочувствии, это стремление к единству, откровение высшего порядка.

Доброта и любовь как практические влечения к исправлению мира — наряду с религией, которая вступает в игру как иллюзия.

Они не состоят в родстве с интеллектом, у него нет никаких средств, чтобы ими заниматься. Они — чистый инстинкт, чувство, смешанное с представлением.

Представление в чувстве имеет по отношению к собственно движению воли всего лишь значение символа. Этот символ есть иллюзорный образ, благодаря которому всеобщее влечение вызывает субъективное, индивидуальное раздражение.

Чувство — заодно с волей и бессознательным представлением.

Действие — с волей и сознательным представлением.

Где берет начало деяние? Разве оно не есть также представление, нечто неопределимое? Видимая движущая сила воли? Но видимая? Эта видимость есть нечто случайное и внешнее. Движение прямой кишки также есть движение воли, которое было бы видимым, если бы мы могли проникнуть туда взглядом.

Сознательная воля также не характеризует действие; ибо мы можем сознательно стремиться и к ощущению, которое нельзя назвать действием.

Что есть осознание движения воли? Становящаяся все более отчетливой символизация. Язык, слово — не что иное, как символ. Мышление, т. е. сознательное представление — не что иное, как осознание, соединение языковых символов. Праинтеллект есть нечто от этого совершенно отличное: он есть по существу представление о цели, мышление есть воспоминание о символах. Мышление относится к пережитой действительности так же, как игры органа зрения при закрытых глазах воспроизводят пережитую действительность в пестрой смене перепутанных образов — оно пережевывает ее по кусочкам.

Разделение воли и представления есть в самом точном смысле слова результат необходимости в мышлении: это воспроизведение, аналогия, отвечающая тому переживанию, при котором в момент, когда мы испытываем желание, цель стоит у нас перед глазами. Но цель — это не что иное, как воспроизведенное прошлое: так движение воли делает себя понятным. Но цель не мотив, не agens действия, хотя кажется, будто бы это так.

Бессмысленно утверждать, что между волей и представлением существует необходимая связь: представление оказывается механизмом порождения иллюзий, о котором мы не должны думать, что он относится к существу вещей. Как только воля хочет стать явлением, механизм этот начинает работать.

В воле имеет место множество, движение происходит только посредством представления: вечное бытие только через представление становится становлением, волей, т. е. сами становление, воля как действующая сила — это иллюзия. Они только вечный покой, чистое бытие. Но откуда же берется представление? Это загадка. Разумеется, тоже с самого начала, оно не могло возникнуть. Но не путать с механизмом представлений в чувствующем существе.

Если представление — просто символ, то вечное движение, все стремления воли — всего лишь видимость. Тогда существует тот, кто представляет: это не может быть самое бытие.

Значит, рядом с вечным бытием имеется другая, совершенно пассивная сила, сила иллюзии — — мистерия!

Если вопреки этому воля содержит в себе множество, становление, то есть ли цель? Интеллект, представление должно быть независимым от становления и воли; непрекращающаяся символизация имеет чисто волевые цели. Сама воля не нуждается в представлениях, тогда она не имеет и цели: последняя есть не что иное, как воспроизведение, пережевывание пережитого в сознательном мышлении. Явление есть непрерывная символизация воли.

Поскольку в иллюзорных представлениях мы открываем намерение воли, представление есть порождение воли, множество имеет место уже в воле, явление есть явление воли как таковой.

Должно очертить границы и затем сказать: эти необходимые выводы мысли суть намерение воли.

Я остерегаюсь выводить пространство, время и причинность из жалкого человеческого сознания: они присущи воле. В этом предпосылка всей символики явлений; и человек сам такая символика, и также государство, и также земля. И значит эта символика обязательно существует не только для отдельного человека —

Резко охарактеризовать теологию нашего времени.

Так же и намерения школы.

Цель: существенно развить шиллеровское: воспитание искусством, в связи с германской сущностью.

Интеллигенция утверждает себя в целесообразности. Если цель есть не что иное, как пережевывание опыта, а собственный агенс от нас скрыт, то мы не имеем никакого права переносить действия, подчиненные целевым представлениям, на природу вещей, т. е. мы вообще не нуждаемся в интеллигенции, имеющей представления. Об интеллигенции речь может идти только в той области, где может быть допущена ошибка, где имеет место заблуждение — в области сознания.

В царстве природы, необходимости, целесообразность — предположение бессмысленное. То, что необходимо, есть единственно возможное. Но для чего нам тогда предполагать наличие интеллекта в вещах? — Воля, если с нею должно быть связано представление, также не выражает сущности природы.

Эллинские иллюзии и действующие с ними заодно силы разрушения. Каково намерение воли в этом разрушении?

— Рождение учености и науки как новой формы существования.

Большинство ученых испытывают чрезмерное влечение к учебе. Кто стремится теперь стать мудрым? Кто хочет мыслить и исследовать, чтобы действовать? Косность тяжеловесных ученых изысканий: их уровень все ниже. Надо на 40 недель удалиться в пустыню: и стать тощими.

Единство произведения драматического искусства —

Когда музыкальный элемент исчезает, но музыкальное мировоззрение должно быть сохранено, где находит он себе убежище?

Уяснить себе эксперименты сознания, факт существования трагедии и ее способности вызывать потрясение — в их обратном воздействии на произведения искусства. Для этого необходим анализ катастрофы. — Борьба с судьбой, перспектива обновления, самоубийство и т. д.

Любое расширение наших познаний возникает из осознания бессознательного. Но, спрашивается, какой язык знаков мы для этого имеем. Некоторые знания существуют лишь для немногих, а другое хочет быть познанным в наиболее благоприятном, заранее подготовленном настроении.

Понятие «драма» как «действие».

Это понятие в своих истоках очень наивно: мир и привычка глаза решают здесь всё. Что в конце концов — при более пристальном рассмотрении — не есть действие? Возникающее чувство, уяснение себе чего-либо — не действия? Неужели надо всё время казнить и убивать? — Но одно необходимо: становление, противопоставленное бытию и пластическому искусству. Там — окаменение момента, здесь — действительность.

Цель подобной действительности в том, что она хочет воздействовать как таковая. Мы не должны колебаться между видимостью и истиной. Здесь заповедан патологический интерес. Мы чувствуем так, как будто бы пережили. Тот, кто вызовет эту иллюзию наилучшим образом, и есть лучший поэт: существенно только, кого он должен вводить в иллюзию. Идеал в том, чтобы обмануть самого себя. Однако здесь масштаб произведения искусства находится вне его. Оно побуждает к познанию и к действию как «воздействующее действительное произведение искусства».

Когда иллюзорное представление разрушается как таковое, воля должна — если она не желает другого, чем продолжения нашего существования — создать новое. Образование есть постоянный процесс облагораживания иллюзорных представлений, т. е. «мотивы» нашего мышления становятся все более духовными, сопричастными всеобщему. Цель «человечества» — это последний фантом, который может предложить нам воля. В сущности ничего не меняется. Воля действует с необходимостью, а представление стремится подняться до сущности воли, осуществленной в универсуме. В мысли, направленной на благо организмов, больших, чем индивид, и заключается образование.

Мышление и бытие ни в коем случае не тождественны. Мышление должно быть неспособным приблизиться к бытию и его схватить.

Колоссальная мимическая сила музыки — на основе колоссального развития абсолютного искусства.

Влияние музыки на поэзию.

Ритмика в поэзии доказывает, что музыкальный элемент еще пребывал в плену.

И действительно, эллинская трагедия является лишь предвестием более высокой культуры: она была последним, чего могла достичь Греция, и также высшим. Эта ступень была самой трудной из всего, что должно быть достигнуто. Мы — наследники.

Высшее достижение эллинизма: укрощение восточной дионисийской музыки и подготовка ее к образному выражению.

Эсхил был обвинен в том, что он профанировал мистерии: символично!

Благодаря пришедшему с Востока христианскому движению древнее дионисийство вновь заполонило мир, и весь эллинский труд стал казаться напрасным. Более глубокое, лишенное искусственности мировоззрение проложило себе дорогу.

Не следует только думать, будто бы Фидий и Платон были возможны без трагедии.

Древние философы, элеаты, Гераклит, Эмпедокл как трагические философы.

Трагическая религия у орфических поэтов. —

Эмпедокл — трагический человек в чистом виде. Его прыжок в Этну — влечение к знанию! Он стремился к искусству и находил только знание. Но знание создает фаустов.

Карнавал и трагическое мировоззрение.
Трагическая женщина.
Половая любовь в трагедии.
Эсхил как народный проповедник.
Жертва. Сектантство.
Египет как исток сценического изображения.
Трагические сюжеты в истории героев.
Wanderung durch die Kunst.
Трагическая Греция победила персов.

Уничтожение мировой скорби как состояния слабости.

Трагический человек есть природа в ее высшей творческой и познающей способности, и потому он рождает в муках:

Люди в большинстве случаев болезненно развиты в одном направлении, даже при величайших талантах.

Трагическое произведение искусства.
Трагический человек.
Трагическое государство.

Стыд — чувство, что ты подвержен иллюзии, хотя ты ее и разоблачил.

С этим чувством должны мы жить, должны преследовать наши жизненные планы. Оно — выкуп, который мы платим принципу индивидуации. Наши отношения с людьми овеяны этим легким дыханием — а именно у трагического человека.

Земное благополучие — тенденция иудейской религии.

Христианство требует страдания. Контраст чудовищен.

Состояния, в которых рождается народная поэзия, так туманны, что мы не можем назвать гениального творца по имени. Но создание языков, религий и мифов, так же как и великих народных произведений, привязано к отдельному лицу: число созидающих всегда невелико по сравнению с числом воспринимающих. То, что апробируется всем народом, имеет ценность лишь постольку, поскольку в массе народа имеются также гении, способные к суждениям.

В народе мы повсюду находим следы, оставленные проходившими львами духа: в нравах, праве, религии, повсюду толпа подчинилась влиянию единицы.

«Чисто человеческое» — это только фраза, более того: иллюзия известного толка.

Если только между созидающим понятия и представления интеллектом и открытым созерцанию миром существует неразрывная связь!

Метафизическое значение мира как процесса просветления? — ведь это же воля, это она раздирает себя на куски, это в ней заложена боль, интеллект же обманывается фантомами — почему? Ведь воля должна устрашать интеллект. Эти фантомы не вытеснить: ибо мы должны действовать. Сознание против этого слабо. Страдание и иллюзия, маскирующая страдание, — непроницаемое сознание.

Вот здесь вступает искусство, здесь мы находим инстинктивное знание о сущности страдания и иллюзии.

Аристофановская комедия означает уничтожение старой драматической поэзии. Ею древнее искусство завершается.

Рождая предчувствие избавления, трагедия дает возвышенную иллюзию: свободы от существования вообще.

Здесь необходимость страдания — но в ней есть утешение.

Иллюзионистский фон трагедии — это фон буддистской религии.

Здесь обнаруживает себя блаженство от познания высшей боли. В этом торжество воли. Она видит, что ужаснейшая ее конфигурация есть источник возможности существования.

Против недостойной еврейской фразы о небесах на земле —

Это возвышение вполне религиозно — вот почему произведение драматического искусства в состоянии представлять религию.

Почему мы не можем достичь той точки эстетической просветленности, которая характеризует греков? Очевидно, что дионисийские карнавалы были самым серьезным в их религии — за исключением мистерий — в которых, впрочем, опять же происходили драматические представления.

Трагический человек — как призванный учитель людей.

Образование и воспитание не должно принимать в качестве нормы интеллект среднего достоинства, но именно дарования трагических натур —

В этом заключается решение социального вопроса. Богатый или одаренный эгоист — больной и вызывает сочувствие.

Я вижу колоссальные конгломераты на месте единичных капиталистов. Я вижу, что биржу постигнет такое же проклятие, какое сейчас наложено на игорные дома.

Что такое воспитание?

Когда всё пережитое сразу же осознаётся в свете определённых иллюзорных представлений. Ценность этих представлений определяет и ценность образования и воспитания.

В этом смысле воспитание есть дело интеллекта, тем самым до известной степени действительно возможное.

Эти иллюзорные представления передаются исключительно значительной личностью. Вследствие этого воспитание зависит от нравственного величия и характера учителя.

Волшебное влияние личности на личность основано на высшем явлении воли (которая уже выступила из оков утверждения единичной жизни, чтобы подчинить себе ещё и другие низшие явления воли).

Это воздействие выражается в передаче иллюзорных представлений.

Образование: по характеру иллюзорных представлений.

Каким образом может быть передано образование? Не путем чистого познания, но благодаря силе личности.

Сила личности определяется ее ценностью для воли (чем больше мир, которым она овладевает).

Каждая заново творимая культура создается сильными образцовыми натурами, в которых заново возникают иллюзорные представления.

Трагический человек

Заключительная глава.
Механизм порождения представлений.
Возможность воспитания.
Противоположность «науке» и ее цели.
Новая «Греция».

Если мы будем все снова и снова бросаться в Этну, влечение к знанию как форме существования будет переживать все новые рождения: и только в неустанном аполлиническом влечении к истине природа будет вынуждена создавать и все более высокие дополнительные миры искусства и религии.

В трагическом мировоззрении примирялись влечение к истине и влечение к мудрости. Логическое развитие его разрушило и принудило к созданию мистического мировоззрения. От этого погибают большие организмы, государства, религии и т. д.

Соотношение аполлинического и дионисийского распознается также и в форме государства, вообще во всех внешних проявлениях народного духа.

Абсолютная музыка и абсолютная мистика развиваются вместе.

По мере расширения эллинского просвещения древние боги приобретают призрачный характер.

5[110]

Как возникает раб: это ведет к обсуждению греческого государства.

Как возникает раб: это ведет к обсуждению греческого государства.

Продолжение «рождения».

Если цель эллинской культуры — высшее прославление с помощью искусства, то это должно проливать свет на греческую сущность. Каковы средства, которыми пользуется эта воля к искусству?

Труд и рабство.
Женщина.
Политический инстинкт.
Природа.
Недостаток учености.

Трагический человек.

Введение. Мистагоги.

1. Рождение трагической мысли.
2. Средства эллинской художественной воли.
3. Смерть трагедии.
4. Трагический человек.

Боги искусства.



Что можно объяснить о греках, если исходить из представления о безоблачности их мира? И закрывать глаза на его серьезность? Нападки на классическую древность в этом случае вполне оправданы.

Следует показать, что в ней заключено более глубокое откровение о мире, чем в нашем разорванном состоянии, с нашей искусственно привитой религией. Или мы погибнем от этой религии, или она от нас. Я придерживаюсь прагерманской веры: все боги должны умереть.

Каждому из тех, кто считает себя любителем древности, следует самому задуматься, каким путем он к ней приближается: мы только вправе требовать, чтобы каждый из этих тоскующих по древности действительно и со всей серьезностью старался проникнуть в этот заколдованный замок, отыскивая тот потайной вход, который предназначен именно для него. Тот, кому это удастся, пусть даже в одном единственном месте, будет способен судить, насколько мы в дальнейшем рассказываем ему о вещах, которые мы действительно видели и пережили.

Act. I. Эмпедокл свергает Пана, который отказался ему ответить. Он чувствует себя оскорбленным.

Агригентцы хотят избрать его царем, неслыханная честь. Он познает иллюзорность религии, после долгой борьбы.

Корону ему преподносит красивейшая из женщин.

II. Страшная чума, он готовит большое представление, дионисийские вакханалии, искусство открывается как пророчество о человеческих страданиях. Женщина как природа.

III. Он принимает решение во время праздника погребения уничтожить народ, чтобы избавить его от мучений. Те, кто выжил после чумы, вызывают у него еще большую жалость.

У храма бога Пана. «Великий Пан умер».

Во время театрального представления женщина выбегает и видит, как ее любимый падает, умирая. Она хочет к нему, Эмпедокл удерживает ее и понимает, что любит ее. Она сдается, умирающий говорит, Эмпедокл приходит в ужас перед открывающейся ему природой.

Эмпедокл, который проходит через все ступени, предаваясь религии, искусству, науке, и направляет разрушительные силы последней против самого себя.

От религии его отталкивает сознание, что она обман.

Потом он испытывает наслаждение от эстетической видимости, но лишается его, познавая страдания мира.

Потом начинает относиться к страданиям мира как анатом, становится тираном, использует в своих целях религию и искусство и становится все тверже. Он принимает решение уничтожить народ, потому что убеждается в его неизлечимости. Народ, собравшийся вокруг кратера: он становится безумен и, прежде чем исчезнуть, провозглашает истину о возрождении. Один из друзей умирает вместе с ним.

Трагедия и греческая
веселость.

Государство VIII, с гл. 10 — изображение демократии и тирании.
Кн. X — изгнание поэтов.

Эстетика Аристотеля.
Музыка и как таковая.
Все искусства достигают вершины позже, чем драма: она их не вобрала, а осталась консервативной.

Сократ не позволил посвятить себя в мистерии.

6. Конец 1870