Wir sind leider gewöhnt die Künste in der Vereinzelung zu genießen, was sich in seiner Thorheit am grellsten an der Gemäldegallerie und am sogenannten Conzert offenbart. Bei dieser traurigen modernen Unart der absoluten Künste fehlt jede Organisation, die die Künste als Gesammtkunst pflegt und ausbildet. Die letzten Erscheinungen dieser Art sind vielleicht die großen italienischen trionfi gewesen, in der Gegenwart hat das antike Musikdrama nur ein verblasstes Analogon in der Vereinigung der Künste im Ritus der catholischen Kirche.

So ein antikes Drama ist ein großes Musikwerk; man genoss aber die Musik nie absolut, sondern immer hineingestellt in die Verbindung mit Cultus, Architectonik, Plastik und Poesie. Es war kurz Gelegenheitsmusik, der verbindende Dialog ist nur der Gelegenheitsmacher, nämlich für die Musikstücke, deren jedes seinen scharfen Gelegenheitscharakter festhielt.

Die Einheit des Ganzen ist nie ursprünglich auf der frühesten Kunststufe angestrebt. Wodurch unterscheiden sich Mysterien und Moralitäten von den griechischen Dithyramben? Jene sind von vornherein Handlung. Das Wort unterstützt erst und kommt immer mehr zum Recht. Diese sind ursprünglich Gruppen von costümirten Sängern. Die Veranschaulichung durch das Wort zur Phantasie geht voran, die durch die Action kommt erst hinzu. Der Genuss und die Kunst zu hören waren bei den Griechen durch die epischen Rhapsoden und durch die Meliker bereits stark ausgebildet. Andernseits war die nachschaffende Phantasie bei ihnen viel thätiger und lebendiger, sie hatte die Anschaulichkeit der Action viel weniger nöthig. Dagegen brauchte der Germane den Ausdruck der Verinnerlichung viel weniger ausser sich dargestellt aus einem inneren Ueberreichthum daran. Die Griechen sahen die alte Tragoedie um sich zu sammeln, der Germane wollte aus sich heraus zur Zerstreuung. Die Mysterien und Moralitäten waren trotz der Stoffe viel weltlicher, man kam und ging, von einem Anfang und Ende war keine Rede, niemand wollte, niemand gab ein Ganzes: umgekehrt bei den Griechen, man war religiös gestimmt, wenn man zuschaute, es war ein Hochamt, am Schluße die Verherrlichung des Gottes, die man abwarten musste.

Man ist versucht und verführt die Reihe der Scenen sich als Gemälde nebeneinander zu stellen und dies Gesammtbild seiner Composition nach zu untersuchen. Dies ist eine wirkliche Verwirrung von Kunstprincipien, insofern man die Gesetze für das Nebeneinander auf das Aufeinander anwendet. Die Forderung der Einheit im Drama ist die des ungeduldigen Willens, der nicht ruhig anschauen, sondern auf der eingeschlagenen Bahn ungehemmt zu Ende stürmen will.

Die Handlung kam in die Tragoedie, erst mit dem Dialog. Dies zeigt, wie es in dieser Kunstart von vornherein gar nicht auf das abgesehen war, sondern auf das. Es war zunächst nichts als objektive Lyrik, d. h. ein Lied aus dem Zustande bestimmter mythologischer Wesen heraus, daher auch im Costüm derselben; zuerst gaben die costümirten Sänger selbst den Grund ihrer lyrischen Stimmung an, später trat eine Person heraus und erzählte die Hauptaction; bei jedem wichtigen erzählten Ereigniss erfolgte der lyrische Ausbruch. Diese Person wurde ebenfalls costümirt und als Anführer des Chores gedacht, als Gott, der seine Thaten erzählt. Das griechische Drama ist also in seinen Anfängen ein Liedercyclus für Chor mit verbindender Erzählung. Das griechische Musikdrama ist eine Vorstufe der absoluten Musik. Die lyrisch-musikalischen Parthien sind

Die Kunst als das Jubelfest des Willens ist die stärkste Verführerin zum Leben. Die Wissenschaft steht auch unter der Herrschaft des Triebes zum Leben: die Welt ist werth erkannt zu werden: der Triumph der Erkenntniß hält am Leben fest. Die Geschichte, weil sie das Unausschöpfbare Zeitlos Unendliche ist, ist die Hauptstätte der wissenschaftlichen Orgien.

Der Kampf zwischen Kunst und Wissenschaft in Griechenland ist darzustellen. Der Stand der in seiner Entwicklung. Titel etwa Socrates und die Tragoedie.

Der Selbstmord ist philosophisch nicht zu widerlegen. Er ist das einzige Mittel, von dieser augenblicklichen Configuration des Willens loszukommen. Warum sollte es nicht erlaubt sein, etwas wegzuwerfen, was das zufälligste Naturereigniß minutlich zertrümmern kann? Ein kalter Lufthauch kann tödtlich sein: ist eine Laune, die das Leben wegwirft, nicht immer noch rationeller als so ein Lufthauch? Es ist doch nicht das absolut Dumme, das es wegwirft.

Die Hingabe an den Weltprozeß ist eben so dumm als die individuelle Willensverneinung, weil ersterer bloß ein Euphemismus für Prozeß der Menschheit ist und mit deren Absterben für den Willen gar nichts gewonnen ist. Eine Menschheit ist etwas eben so Kleines wie das Individuum.— Wenn der Selbstmord auch nur ein Experiment ist! Warum nicht!

Zudem hat die Natur dafür gesorgt, daß nicht zu viele zu dieser That schreiten und die wenigsten aus reiner Erkenntniß des “Alles ist eitel.”— Die Natur verstrickt uns nach allen Seiten: die Pflichten, die Dankbarkeiten, alles dies sind Schlingen des allmächtigen Willens, in denen er uns fängt.

Der Sokratismus ist das ununterbrochene Opferfest der alten Tragödie.

Die Vollendung auf allen ihren Stufen in der griechischen Poesie.

Das wahre Zeichen der Gesundheit ist der schöne Tod, die Euthanasie: und das ist das Charakteristikum der griechischen Künste und Dichtarten, Und der Tod des Musikdramas ist schrecklich: es hat keine edle Nachkommenschaft. Dies weist auf eine Schwäche in seinem Wesen hin. Jene Nachkommenschaft versteht ihren Anschluß an Euripides. Die richtige Beurtheilung des Euripides muß uns die Schwäche zeigen.

Die Trauer über den Verlust geht durch die Dichtungen der Komiker. Man zankt sich über den Werth der Dichter: man gesteht Liebhaberei zu, im Gegensatz zum besseren Wissen.— Der Zuschauer war auf die Bühne gekommen.

Die Poesie war verloren gegangen: man suchte sie. In die Unterwelt schickte man die verhungerten Epigonen, um dort sich Brosamen zu suchen.

Der tragische Untergang besteht in der Entartung.

Gegen die Gedanken- und Gefühlslauheit der vergleichenden Philologie, aber auch der klassischen Philologie.

Das zu Grunde liegende System von Anschauungen und Urtheilen in der klassischen Philologie (z. B. in der Homerfrage).

Weltanschauung des Hegelschen Zeitalters.
Weltanschauung der klassischen Periode.
Der Gelehrtenstand und die Gesellschaft.
Der Optimismus der Staats- und Wirthschaftstheorien.
Das Leben für den Staat und das Leben des Nationalen.
Der Kosmopolitismus ist ein Ideal, für die Meisten eine Illusion.

Die vollkommene Erkenntniß tödtet das Handeln: ja wenn sie sich auf das Erkennen selbst bezieht, so tödtet sie sich selbst. Man kann kein Glied rühren, wenn man vollkommen erst erkennen will, was zur Rührung eines Gliedes gehört. Nun ist die vollkommene Erkenntniß unmöglich und deshalb ist auch das Handeln möglich. Die Erkenntniß ist eine Schraube ohne Ende: in jedem Moment, wo sie eingesetzt wird, beginnt eine Unendlichkeit: deshalb kann es nie zum Handeln kommen.— Dies gilt alles nur von der bewußten Erkenntniß. Ich sterbe, sobald ich die letzten Gründe eines Athemzuges nachweisen will, bevor ich ihn thue.

Jede Wissenschaft, welche sich eine praktische Bedeutung beilegt, ist noch nicht Wissenschaft, z. B. die Nationalökonomie.

Der Zweck der Wissenschaft ist Weltvernichtung. Dabei geschieht es allerdings, daß die nächste Wirkung die von kleinen Dosen Opium ist: Steigerung der Weltbejahung. So stehen wir jetzt in der Politik in diesem Stadium.

Es ist nachzuweisen, daß in Griechenland der Prozeß im Kleinen schon vollzogen ist: obwohl diese griechische Wissenschaft nur wenig bedeutet.

Die Kunst hat die Aufgabe, den Staat zu vernichten. Auch dies ist in Griechenland geschehen. Die Wissenschaft löst nachher auch die Kunst auf. (Eine Zeit scheint es demnach, daß Staat und Wissenschaft zusammengehen, Zeitalter der Sophisten—unsre Zeit.)

Kriege dürfen nicht sein, damit endlich einmal das immer wieder neu angefachte Staatsgefühl einschlafe.

Das Spiel mit dem Rausche: Apollo als Sühngott.

Der dionysische Mensch sah sich verzaubert, er sah auch die Umgebung verzaubert.

Künstlerische Nachhülfe durch die Maske (Kothurn) und die Dekoration, beide täuschen nicht als scheinende Künste.

Aber—wenn wir nun ein wenig in den Rausch kommen, so glauben wir an die Wirklichkeit, an eine verzauberte Welt. Dasselbe gilt von der Mimik, der Tanzgeberde: sie ahmt jene instinktiv nur wenig nach:

das Kunstwerk kommt dem Rausche entgegen: erfordert nicht seine höchsten Grade: es entladet ihn.

Die Musik ist nicht die ganz orgiastische, aber sie ist rauschvoller als die apollinische.

Der Chor ist nicht das Volk, aber ein Symbol der Masse. (jetzt kommt nur noch der Einzelne zum dionysischen Rausche.)

Das Ganze ist eine Entladung dieser Triebe: daß sie vorhanden sind, ist Voraussetzung.

Ausbildung der Symbolik des Tons: die Empfindung bei manchen Klängen wird durch Übung festgebannt. Der Text wirkt hier sehr mit, z. B.

In der Harmonie ist der Wille in der Vielheit, die zur Einheit zusammengeschmolzen ist. Dabei ist der Charakter jedes Tones ein wenig diskrepant in den mitklingenden Obertönen: so ist der Charakter jedes Einzelwesens ein wenig dem Gesammtwesen diskrepant.

Aus dem Schrei mit der begleitenden Geberde ist die Sprache entstanden: hier wird durch den Tonfall, die Stärke, den Rhythmus das Wesen des Dinges, durch die Mundgeberde die begleitende Vorstellung ausgedrückt, das Bild des Wesens, die Erscheinung.

Unendlich mangelhafte Symbolik, nach festen Naturgesetzen gewachsen: in der Wahl des Symbols zeigt sich keine Freiheit, sondern der Instinkt.

Ein gemerktes Symbol ist immer ein Begriff: man begreift, was man bezeichnen und unterscheiden kann.

Schrei und Gegenschrei: die Kraft der Harmonie.

Im gesungenen Lied paßt der Naturmensch seine Symbole wieder dem vollen Ton an, während er nur das Symbol der Erscheinungen festhält: der Wille, das Wesen wird wieder voller und sinnlicher dargestellt. In der Erhebung des Affekts offenbart sich das Wesen deutlicher, darum tritt auch das Symbol, der Ton mehr hervor. Der Sprechgesang ist gewissermaßen eine Rückkehr zur Natur, immer das Erzeugniß einer höheren Erregung.

Nun aber ein neues Element: die Wortfolge soll Symbol eines Vorgangs sein: die Rhythmik, die Dynamik, die Harmonie werden wieder in der Potenz nöthig.

Allmählich beherrscht der höhere Kreis immer den kleineren, d. h. es wird eine Wahl der Worte, eine Stellung der Worte nöthig. Die Poesie beginnt, ganz in der Herrschaft der Musik.

durch sie zum Ausdruck kommen sollen?

Der Sprechgesang ist nicht etwa Reihenfolge der Wortklänge: denn ein Wort hat einen ganz relativen Klang und Ton: es kommt ganz auf den Inhalt an: wie der Klang zum Wort, so verhält sich die Melodie zur Wortfolge. D. h. durch Harmonie Dynamik und Rhythmik ist ein größeres Ganzes entstanden, dem das Wort eingeordnet wird.

Lyrik und Epos: Weg zum Gefühl und zum Bild.

Wenn jede Lust Befriedigung des Willens und Förderung desselben ist, was ist die Lust an der Farbe?

was die Lust am Ton?

Die Farbe und der Ton müssen den Willen gefördert haben.

Hartmann: p. 200.

“Nur soweit die Gefühle und Gedanken übersetzt werden können, nur so weit sind sie mittheilbar, wenn man von der immerhin höchst dürftigen instinktiven Geberdensprache absieht: denn nur so weit die Gefühle und Gedanken zu übersetzen sind, sind sie in Worten wieder zu geben.”

Wirklich?

Geberde und Ton!

Mitgetheilte Lust ist Kunst.

Was bedeutet die Geberdensprache: es ist Sprache durch allgemein verständliche Symbole, Formen von Reflexbewegungen. Das Auge schließt sofort auf den Zustand, der die Geberde erzeugt.

So steht es mit den instinktiven Tönen. Das Ohr schließt sofort. Diese Töne sind Symbole.

Gefühle sind Strebungen und Vorstellungen unbewußter Art. Die Vorstellung symbolisirt sich in der Geste, die Strebung im Tone. Die Strebung aber äußert sich entweder in Lust oder Unlust, in ihren verschiedenen Formen. Diese Formen sind es, welche der Ton symbolisirt.

Formen des Schmerzes (plötzlicher Schreck) klopfen ziehen zucken stechen schneiden beißen kitzeln.

Lust und Unlust und sinnliche Wahrnehmung sind zu sondern.

Nachahmungsbewegungen: Abbilder.

Miene und Geberde: Symbole prästabilirt, vor allem der Blick.

Verstärkung der Miene und Geberde durch den Ton.

Steigerung zum Genuß: Schönheitstrieb: Lust am Dasein in einer bestimmten Form.

Was ist die Lust am Glänzenden, an der Farbe?

Was die Lust am Ton?

Wie ist Lust bei Mitleiden möglich?

Mitleben Voraussetzung aller Lust: auch der aesthetischen Augenlust.

Rhythmik schon symbolisch wirksam.

Symbol die Übertragung eines Dinges in eine ganz verschiedene Sphaere.

In der Musik fortwährender Übereinkommungsprozeß über die neue Symbolik: immerfort wird dieser wieder unbewußt.

In der dionysischen Musik und Lyrik will sich der Mensch als Gattungswesen aussprechen. Daß er aufhört individueller Mensch zu sein, symbolisch dargestellt durch die Satyrnschwärme; er wird Naturmensch unter Naturmenschen. Er redet jetzt durch die Mimik (Symbolik) und ahmt das allgemein Menschliche nach. Die deutlichste Sprache des Genius der Gattung ist der Ton als Lock- und Weh-Stimme: dies ist das wichtigste Mittel, das Individuelle loszuwerden.

Die Geburt der Tragoedie.
Die Philosophen des tragischen Zeitalters.
Über die Zukunft unserer Bildungsanstalten.

Die großen Denker des tragischen Zeitalters denken über keine andern Phänomene nach als die, welche ebenfalls die Kunst erfaßt.

In der Weltanschauung des Sophokles kam Apollo sowohl als Dionysus wieder zum Siege: sie versöhnten sich. Eine ungeheure Kluft war aufgethan zwischen der Welt der Schönheit ( Erhabenen)—die zur tiefsten Weisheit gesteigert war—und der Welt der Erhobenen, der Menschen. Die Wahrheit, deren erschreckliches Bild Dionysus in die Welt gebracht hatte, war, als göttliche Weisheit, wieder unerkennbar geworden: der Schein jener Götterwelt war nicht mehr der schöne Schein, sie erschien ungerecht, entsetzlich usw. Der Mensch glaubte an die Wahrheit der Götter; die Schönheit wurde wieder Sache des Menschen.

Zu den Choephoren.

Der alte Dithyramb rein dionysisch: wirklich verwandelt in Musik. Jetzt tritt die apollinische Kunst hinzu: sie erfindet den Schauspieler und den Choreuten, sie ahmt den Rausch nach, sie fügt Skene dazu, mit ihrem gesammten Kunstapparat sucht sie zur Herrschaft zu kommen: vor allem mit dem Wort, der Dialektik. Sie verwandelt die Musik in die Dienerin, in ein:

Der berauschte Mensch als Kunstwerk ohne Publikum.

Was empfängt das Kunstwerk? Womit erfassen wir das Kunstwerk?

Mit Erkenntniß und Wollen zusammen.

3. Der tragische Gedanke.
4. Das tragische Kunstwerk.
5. Die Komödie.
6. Der Chor.

Der Fluch und das Gelächter.
Das Entsetzliche und das Lächerliche.
Schauder Ekel Lachen.
Pessimismus der Gegenwart gegenüber.
Das Verkehrte in grotesken Formen.

Die Tragödie ist die Naturheilkraft gegen das Dionysische. Es soll sich leben lassen: also ist der reine Dionysismus unmöglich. Denn Pessismismus ist praktisch und theoretisch unlogisch. Weil die Logik nur die des Willens ist.

Welches war die Absicht des Willens? der doch zuletzt einer ist. Der tragische Gedanke, Rettung vor der Wahrheit durch die Schönheit, unbedingte Unterwerfung unter die Olympischen aus entsetzlichster Erkenntniß, wurde jetzt in die Welt gebracht. Damit gewann der Wille wieder eine neue Möglichkeit zu sein: das bewußte Wollen des Lebens im Individuum, nach dem tragischen Gedanken natürlich nicht direkt, sondern durch die Kunst.

Darum kommt jetzt eine neue Kunst, die Tragödie.

Die Lyrik bis zu Dionysus und der Weg zur apollinischen Musik.

Verzauberung: das Leiden tönt, im Gegensatz zum Handeln des Epos: das “Bild” der apollinischen Kultur wird durch Verzauberung vom Menschen dargestellt.

Es giebt keine Bilder mehr, sondern Verwandlungen. Alles Übermäßige soll sich austönen.

Der Mensch soll vor der Wahrheit schaudern: eine Heilung des Menschen soll erzielt werden: Ruhigwerden durch Austobenlassen, Sehnsucht nach dem Scheine durch schreckliche Erschütterungen.

Die olympische Götterwelt ändert sich zur ethischen Weltordnung. Der arme Mensch wirft sich vor ihr nieder.

Unser Schulwesen unter dem Einflusse mittelalterlicher Anschauungen, überhaupt unser ganzes Bildungswesen.

Dionysos und Apollo.
Die tragische Idee und die Musik.

Das Scheinende, das Leuchtende, das Licht, die Farbe.

Wie sich die Einzeldinge zum Willen verhalten, so die schönen Dinge zum Einzeldinge.

Der Ton stammt aus der Nacht:

Die Welt des Scheins hält die Individuation fest.

Die Welt des Tons knüpft aneinander: sie muß dem Willen verwandter sein.

Der Ton: ist die Sprache des Genius der Gattung.

Der Ton als Lockstimme ins Dasein. Erkennungszeichen, Symbol des Wesens.

Als Wehstimme bei Gefährdung des Daseins.

Die Mimik und der Ton: beide Symbole für Willensbewegungen.

Socrates und die griechische Tragoedie.
Von
Friedrich Nietzsche.

Die apollinische Musik—in rhythmischer Bedeutsamkeit den bildenden Künsten verwandt.

Das Schwelgen des Gemüths war niemals Ziel der apollinischen Musik, vielmehr die pädagogische Wirkung.

Dagegen die orgiastische Wirkung der Musik.

In dem Charakter der versch Tonleiter zeigt sich instinktiv die HARMONIE.

Die Musik und der tragische Gedanke.

Die Religion für das Leben: ganz immanent: Religion der Schönheit als der Blüthe, nicht des Mangels.

Weder Pessimisten noch Optimisten.

Das Schreckliche.

(Flucht aus der Welt.) Der tragische Gedanke, gemessen am Epos, widerspricht der Religion: eine ganz neue Erkenntniß: rein bei Sophokles.

Dessen Charakter

Woher diese Neuheit? Die dionysisch-musikalische Lyrik: nichts als erstrebte, durch Begriffe genauer bezeichnete Musik.

Musik aus einem tragischen Stoff herausgeschlagen—nicht mehr das Schöne, sondern die Welt wird erklärt: darum entspringt aus der Musik der tragische Gedanke, der der Schönheit widerspricht.

Weinverehrung d. h. Verehrung des Narcotismus. Dieser ist ein idealistisches Princip, ein Weg zur Vernichtung des Individuums.

Wunderbarer Idealismus der Griechen in der Verehrung des Narcotismus.

Das Sklaventhum der Barbaren (d. h. von uns).

Arbeitstheilung ist Princip des Barbarenthums, Herrschaft des Mechanismus. Im Organismus giebt es keine trennbaren Theile.

Individualismus der Neuzeit und der Gegensatz im Alterthum. Der ganz vereinzelte Mensch zu schwach und fällt in Sklavenbande: z. B. einer Wissenschaft, eines Begriffs, eines Lasters.

Nicht durch Steigerung der erkennenden Bildung wird ein Organismus stark, vielmehr schwach. Sondern in fortwährender Bethätigung ohne Erkenntniß.

Naivetät der Alten in der Unterscheidung von Sklaven und Freien: wir sind prüde und eingebildet: Sklaventhum unser Charakter.

Die Athener wurden fertig, weil sie allseitig beansprucht wurden, die Grenze der Bedürfnisse war nicht so eng. Aber alle diese Bedürfnisse waren allgemeine.

Die griechische Welt eine Blüthe des Willens. Wo kamen die auflösenden Elemente her? Aus der Blüthe selbst. Der ungeheure Schönheitssinn, der die Idee der Wahrheit in sich aufsaugte, ließ sie allmählich frei. Die tragische Weltansicht ist der Grenzpunkt: Schönheit und Wahrheit halten sich die Waage. Zunächst ist die Traeödie ein Sieg der Schönheit über die Erkenntniß: die Schauer einer sich nahenden jenseitigen Welt werden künstlerisch erzeugt und damit ihr auflösendes Übermaß vermieden. Die Tragödie ist das Ventil der mystischpessimistischen Erkenntniß, dirigirt vom Willen.

Das Wesen der Musik als Wesen der Welt—die pythagoreische Anschauung.

Die Dichtkunst.

Plato’s Feindseligkeit gegen die Kunst ist etwas sehr Bedeutendes. Seine Lehrtendenz, der Weg zum Wahren durch das Wissen, hat keinen größeren Feind als den schönen Schein.

Goethe sagt: bei einer Weltlitteratur hat der Deutsche am meisten zu verlieren.

Der Mensch erst Mensch, wenn er spielt, sagt Schiller: die olympische Götterwelt (und das Griechenthum) sind Repräsentanten.

Entstehung der Lesepoesie, durch Plato fixiert (durch den).

Der Pessimismus ist die Folge der Erkenntniß vom absolut Unlogischen der Weltordnung: stärkster Idealismus wirft sich in Kampf gegen das Unlogische mit der Fahne eines abstrakten Begriffs, z. B. Wahrheit, Sittlichkeit usw. Sein Triumph Leugnung des Unlogischen als eines Scheinbaren, nicht Wesentlichen. Das “Wirkliche” ist nur eine.

— Das “Dämonische” Goethes! Es ist das “Wirkliche,” “der Wille,”.

Der absterbende Wille (der sterbende Gott) zerbröckelt in die Individualitäten. Sein Bestreben ist immer die verlorene Einheit, sein immer weiteres Zerfallen. Jede errungene Einheit sein Triumph, vornehmlich die Kunst, die Religion.

In jeder Erscheinung höchster Trieb sich zu bejahen, bis sie endlich dem verfällt.

Gründung eines höchsten Menschheitstribunals: der platonische Staat ist zur Wirklichkeit geworden. Aber aus ihm ist die Kunst verbannt. Diese will ihn jetzt bezwingen.

§. Die Teleologie der Tragödie für das Hellenenthum.
§. Ursprung und Verhältniß zur Lyrik und Musik.
§. Verfall und Übergang zum romantischen Drama.
§. Einheit.
§. Chor.
§. Gegen Aristoteles.
§. Dionysuskult und Apollo (Idealismus der Griechen).
§. Hellenische Weltanschauung.
§. Der Künstler.
§. Poetische Gerechtigkeit.
§. Narcotismus.

Die Schönheit ist ganz und gar im Gebiet der Musik unbetheiligt.

Rhythmik und Harmonie sind die Haupttheile, die Melodie ist nur eine Abbreviatur der Harmonie.

Die verklärende Macht der Musik, bei der alle Dinge verwandelt aussehen.

Weltvernichtung durch Erkenntniß! Neuschaffung durch Stärkung des Unbewußten! Der “dumme Siegfried” und die wissenden Götter!— Pessimismus als absolute Sehnsucht zum Nichtsein unmöglich: nur zum Bessersein!

Die Kunst ist ein sicheres Positivum gegenüber dem erstrebenswerthen Nirwana. Die Frage ist nur für die idealistischen Naturen gestellt: Bezwingung der Welt durch positives Thun: erstens durch Wissenschaft, als Zerstörerin der Illusion, zweitens durch Kunst, als übrigbleibende einzige Existenzform: weil durch das Logische unauflösbar.

Sokrates und die griechische Tragödie.

Der Traum—das Vorbild der Natur für die bildenden Künste.

Die Verzückung (Rausch)—für die Musik.

Hauptfrage: wie konnte die Tragödie bei den Hellenen bestehen? Warum bei den Athenern? Warum verfiel sie?

Einzige Möglichkeit des Lebens: in der Kunst. Sonst Abwendung vom Leben. Völlige Vernichtung der Illusion ist der Trieb der Wissenschaften: es würde Quietismus folgen—wäre nicht die Kunst.

Deutschland als eigentlicher Orakelsitz der Kunst. —Ziel: eine staatliche Kunstorganisation—Kunst als Erziehungsmittel—Beseitigung der spezifisch wissenschaftlichen Ausbildungen.

Die Auflösung der noch lebenden religiösen Empfindungen in’s Bereich der Kunst—dies das praktische Ziel. Bewußte Vernichtung des Kriticismus der Kunst durch vermehrte Weihe der Kunst.

Dies als Trieb des deutschen Idealismus nachzuweisen. Also: Befreiung von dem Überherrschen.

Feste setzen Triebe voraus: später verstimmen sie durch die Convention und die Gewohnheit, beim Nachlassen der Kraft.

Frühlingsfeste als Freiheits- und Gleichheitsfeste, Wiedervereinigung mit der Natur.

Der Hellene ist weder Optimist noch Pessimist. Er ist wesentlich Mann, der das Schreckliche wirklich schaut und es sieh nicht verhehlt. Eine Theodicee war kein hellenisches Problem, weil das Erschaffen der Welt nicht die That der Götter war. Die große Weisheit des Hellenismus, die auch die Götter mit als der unterwürfig verstand. Die griechische Götterwelt ist ein wehender Sehleier, der das Furchtbarste verhüllte.

Es sind die Künstler des Lebens sie haben ihre Götter, um leben zu können, nicht um sich dem Leben zu entfremden.

Wichtig der Idealismus der Lebenden zum Leben.

Ein Kreuz mit Rosen umhüllt, wie Goethe in den Geheimnissen.

Wie die griechische Kunst das Weib idealisirt hat.

Der mythologische Trieb schwindet nicht: er spricht sich in den Systemen der Philosophen, der Theologen usw. aus.

Der mythologische Trieb in einer schwächeren Manifestation.

Wo war die Tragödie vor ihrer Geburt?— Z. B. in der Oedipus-, Achilles- usw. -sage.

Gegen Aristoteles, der die, und das nur unter die der Tragödie rechnet: und ganz bereits das Lesedrama sanktionirt.

Geschichte des Christenthums.
Der Buddhismus.
Italiänische Reise.
Musikdrama in Bayreuth.
Griechische Philosophie: die Vorplatoniker.
Plato.
Herodot.

ist der “Erklärer” “Ausdeuter,” der dithyrambische Chor wurde durch erklärende Erzählungen unterbrochen, um Vorgeschichte und Ursachen der orgiastischen Erregung kund zu thun. Daher vom Schauspieler. Aristoteles, Rhet. III 1, 3.

Curtius faßt es als und zwar nach dem Chore. Rh. Mus. 22, 515.." In: Rheinisches Museum für Philologie. Bd. 22. Frankfurt am Main: Sauerländer, 1867:

Die griechische Aufklärung: durch Reisen.

Herodot: wie viel hat er gesehen!

Reconstruktion des ihm zeitgenössischen Dramas und Lebens aus seinen Vergleichungen.

Name: Musikdrama verwerflich (nach Richard Wagner).

Einleitung: das “heitere materialistische Hellenenthum,” von dem die Neueren träumen, zu geißeln!

Die Tragödie und die tragische Weltanschauung: nur einmal national!

Die großen.

Die Gorgo und die Meduse.

Die Erkenntnißlehre auf ihrem Höhepunkt bei den Eleaten.

SOCRATES UND DER INSTINCT.

I. Zur Ethik.

II. Zur Aesthetik.

III. Religion und Mythologie.

IV. Staatslehre, Gesetze, Volksbildung.

Der Künstler als Lehrer.

Das Hellenenthum, die einzige Form, in der gelebt werden kann: das Schreckliche in der Maske des Schönen.

Polemische Seite: gegen das Neu-Griechenthum (der Renaissance, Goethe, Hegel usw.).

Der platonische Dialog als Vater der Lesepoesie : Leseepos, Lesedrama,

Das “Hellenische” seit Winckelmann: stärkste Verflachung.

Dann der christlich-germanische Dünkel, ganz darüber hinaus zu sein. Zeitalter Heraklits Empedokles usw. war unbekannt. Man hatte das Bild des römisch-universellen Hellenismus, den Alexandrinismus. Schönheit und Flachheit im Bunde, ja nothwendig! Skandaleuse Theorie! Judaea!

Die griechische Religion höher und tiefer als alle spätern; ihr Band mit der Kunst. Ihr Höhepunkt Sophocles: ihr Ziel Daseinsseligkeit bei pessimistischen Denkern. Die tragische Weltansicht nur einmal , z. B. bei Sophocles (dem pessimistischen).

Der Werth der Religionen von ihrem Ziel aus zu beurtheilen: ihr im unbewußten Willen.

Wesen des Deutschen: Dyscolie mit idealistischem Optimismus.

Die griechische Schlauheit in ihren Verpuppungen.

Die Bedeutung des Weibes für das ältere Hellenenthum.

Wissenschaftliche Begeisterungen z. B. bei den Pythagoreern.

Der Wille in seinem ungeheuren Bestreben zum unendlichen Dasein bejaht auf das Stärkste alles, was die Dauer des Daseins verbürgt. Z. B. das Christenthum. Die Moral. Er strebt nach einer Utopie. Er ist höchst universalistisch gesinnt, der Einzelne ist ihm nicht mehr werth, als er das Dasein zu fördern vermag.

Auf die reine Gier zum Dasein gründet sich die Ethik.

Das Einzige ihm nicht unbedingt Unterlegene ist die Abstraktion, ursprünglich ein Mittel, allmählich emancipirt.

Die Wirkungen der Etymologie im Volke als Ansatz zur Sagenbildung: “Mythus mit etymologischem Keim” zu sammeln. Das ist aber nichts Vereinzeltes. Sondern in der Sprache scheint fortwährend die Bedeutung der Worte durch solche Etymologien sich zu verschieben. “Die Bedeutungsentwicklung unter Einfluß falscher und richtiger Etymologie.”

Besonders in der Syntax. Ich denke daß der Casus der Ursprung aller syntaktischen Verbindung ist: auch für das Verbum das eigentl Weiterzeugende.

Die vorplatonischen Philosophen.

Zur Bildung. Die platonische Vorstellung.

Das Zeugen—der Ruhm—die Bildung.

Fortpflanzung des Namens damit verknüpft.

Der Drang nach Fortpflanzung, der umso heftiger wird, je reicher der Fortpflanzungsstoff sich entwickelt.

Darum zeigt sich, wer Fortzeugungsdrang in sich fühlt, so beeifert um das Schöne, weil es ihn, wenn es in seinem Besitz gelangt ist, von großem Wahne befreit.

Ein Buch zur Aesthetik.
Ein Buch zur Ethik.
Ein Buch zur Mythologie usw.
Ein Buch zur Staatslehre? Gesetze. Volksbildung.
Der Einheitsbegriff und das Relief.
Nothwendigkeit der Geschichtsconstruktion.

Der Socratismus im alten Griechenland.
Socrates und der Instinct.
Ein Beitrag zur Philosophie der Geschichte.

Die begriffliche Moralität: die Pflicht. Was für den Einzelnen sich als Begriff der Pflicht erzeugt, ist übrigens doch nur Sache des Willens.

“Idealismus der Ethik,” im Reinen gesagt ein Idealismus der Anschauung (Kant).

Man kann nicht über den Willen weg: wie steht es bei den Asketen? Selbstmord? (Nur durch Berauschung oder Vernichtung des Bewußtseins möglich?) Nur im Streben nach glücklicherem Sein ist Selbstmord möglich. Das Nichtsein ist nicht zu denken.

Die Tugenden der Abstraktion z. B. unbedingte Wahrhaftigkeit.

Die asketischen Richtungen sind aufs Höchste wider die Natur und meist nur die Folge der verkümmerten Natur. Diese mag eine verschlechterte Rasse nicht fortpflanzen. Das Christenthum konnte nur in einer verkommenen Welt zum Siege kommen.

Die meisten “brennenden Fragen” der klassischen Philologie sind leidlich unbedeutend gegenüber den centralen, die freilich nur wenige sehen. Wie gleichgültig, in welcher Reihenfolge die platonischen Dialoge geschrieben sind! Wie resultatlos die Echtheitsfrage bei Aristoteles! Auch die metrische Feststellung eines carmen ist etwas Geringes.

Man kommt nicht über den Willen hinweg: die Moral, die Kunst stehen nur in seinem Dienste und arbeiten nur für ihn. Vielleicht ist die Illusion, daß es gegen ihn geschehe, nothwendig.

Der Pessimismus ist unpraktisch und ohne die Möglichkeit der Konsequenz! Das Nichtsein kann nicht Ziel sein.

Der Pessimismus ist nur im Reiche des Begriffs möglich. Es ist nur erträglich zu existieren mit dem Glauben an die Nothwendigkeit des Weltprozesses. Dies ist die große Illusion: der Wille hält uns am Dasein fest und wendet jede Überzeugung hin zu einer Ansicht, die das Dasein ermöglicht. Dies ist der Grund, weshalb der Glaube an eine Vorsehung so unvertilgbar ist, weil er über das Übel hinweghilft. Ebendaher der Unsterblichkeitsglaube.

Мы, к сожалению, привыкли наслаждаться искусствами по отдельности; какая это глупость, яснее всего видно в картинной галерее или на так называемых концертах. При таком ошибочном и печальном опыте современной абсолютизации искусств исчезает всякое организующее начало, благодаря которому искусства соединяются и образуют единство. Последним явлением такого рода были, видимо, великие итальянские trionfi, в настоящее время античная музыкальная драма имеет свое бледное подобие лишь в соединяющем различные формы искусства богослужении католической церкви.

Так, античная драма — это великое произведение музыкального искусства; но музыкой не наслаждались тогда абсолютно, а всегда только в сочетании с культом, архитектоникой, пластикой и поэзией. Коротко говоря, это была музыка по случаю, связующий диалог и предоставлял случай, а именно для музыкальных пьес, из которых каждая сохраняла свой ясно выраженный случайный характер.

Единство целого первоначально, на ранних стадиях искусства, никогда не было целью. Чем отличаются мистерии и моралите от греческих дифирамбов? Первые с самого начала были действом. Слово имеет лишь поддерживающую функцию и все больше утверждается в своих правах. Последние представляли собой изначально группы костюмированных певцов. Фантазия, формирующая наглядные образы, возбуждается в первую очередь словом, действие играет лишь роль дополнения. Искусство слушать и способность этим наслаждаться были сформированы у греков эпическими рапсодами и получили дальнейшее развитие благодаря мелической поэзии. С другой стороны, воспроизводящая фантазия была у них намного живее и деятельнее, она мало нуждалась в наглядном действии. Напротив, избыток внутреннего чувства у германцев приводил к тому, что они меньше нуждались в наглядном изображении чувства во внешнем пространстве. Греки любили, чтобы древняя трагедия концентрировалась вокруг них, германцы хотели выхода из себя и рассеяния. Мистерии и моралите были, несмотря на их темы, намного более светскими, можно было приходить и уходить, о начале и конце речь не шла, никто не желал целого, никто не стремился к его созданию: напротив, у греков важна была религиозная настроенность, быть зрителем означало служение, в конце следовало восхваление богов, которого необходимо было дождаться.

Иногда чувствуешь искушение, соблазн, расположить сцены рядом друг с другом как на картине и анализировать это целое с точки зрения его композиции. Это означало бы смешивать принципы различных искусств, поскольку предполагает перенесение законов рядоположенности на последовательность. Требование единства драмы есть требование нетерпеливой воли, которая не хочет спокойно созерцать, а хочет, не встречая препятствий, нестись прямой дорогой к концу.

Действие проникло в трагедию только вместе с диалогом. Это показывает, насколько целью этого рода искусства изначально был не Spavl, а —. Первоначально трагедия была ничем иным, как объективированной лирикой, т. е. песней, исполняемой от имени определенных мифологических существ, а потому и в соответствующем костюме; вначале костюмированные певцы сами указывали на причину своего лирического настроения, позднее появлялось особое лицо и рассказывало о главных действиях; рассказ о любом важном событии сопровождался лирическим взрывом. Это особое лицо также выступало в костюме и мыслилось как предводитель хора, как бог, повествующий о своих деяниях. Итак, в своих началах греческая драма — это предназначенный для хора песенный цикл, где песни связаны рассказом. Греческая музыкальная драма предшествовала абсолютной музыке. Лирические музыкальные партии —

Искусство как ликующий праздник воли — вот сильнейший соблазн в жизни. Наука также стоит под знаком инстинкта жизни: мир достоин того, чтобы быть познанным; триумфы познания ищут опору в жизни. История является главным местом научных оргий, ибо она есть неисчерпаемое, вневременное, бесконечное.

Представить соперничество между искусством и наукой в Греции. Состояние в его развитии. Название, к примеру: «Сократ и трагедия».

Самоубийство невозможно опровергнуть философски. Это единственное средство вырваться из-под власти господствующей в данное мгновение конфигурации воли. Почему непозволительно отбросить нечто такое, что в одно мгновение может быть разрушено случайным явлением природы? Холодный порыв ветра может стать смертельным. Разве каприз покончить со своей жизнью не является все же более рациональным, чем такой порыв ветра? Ведь то, что уничтожает жизнь, не есть абсолютная глупость.

Самозабвенная вера в мировой процесс — такая же глупость, как и индивидуальное отрицание воли, потому что первое есть лишь эвфемизм для процесса всечеловеческого, и от смерти человечества воля ничего не выигрывает. Человечество есть нечто столь же малое, как и индивид. — Пусть даже самоубийство всего лишь эксперимент! Почему бы нет!

К тому же природа позаботилась о том, чтобы на этот шаг решались не слишком многие и лишь совсем немногие из чистого убеждения «Все тщетно!» — Природа опутывает нас со всех сторон: долг, благодарность, все это путы всемогущей воли, в которых она нас держит.

Сократизм есть непрерывное жертвоприношение древней трагедии.

Завершенность во всех ее стадиях в греческой поэзии.

Подлинный признак здоровья — это прекрасная смерть, эвтаназия: и в этом характерная черта греческого искусства и поэтических жанров. Но смерть музыкальной драмы ужасна, у нее не осталось благородных потомков. Это указывает на слабость в ее существе. Потомки наследуют Еврипиду. Правильная оценка Еврипида должна показать нам, в чем слабость.

Вся комическая поэзия проникнута скорбью об утраченном. Распри по поводу достоинства поэтов: признание своего дилетантизма в противоположность высшему знанию. — Зритель вышел на сцену.

Поэзия была утеряна: ее искали. Посылали в подземный мир оголодавших эпигонов, чтобы собирать там крохи.

Трагическая гибель состоит в вырождении.

Против скудости мыслей и чувств сравнительной филологии, но также и классической филологии.

Базовая система воззрений и оценок в классической филологии (напр. гомеровский вопрос).

Мировоззрение гегелевской эпохи.
Мировоззрение классического периода.
Ученое сословие и общество.
Оптимизм государственных и экономических теорий.
Жизнь во имя государства и жизнь национального.
Космополитизм — это идеал, для большинства — иллюзия.

Совершенное знание губит действие: да, если оно относится к самому познанию, то губит самое себя. Невозможно пошевельнуть ни одним членом, если сначала хочешь постичь, что необходимо для движения членов. Совершенное знание невозможно и потому возможно действие. Познание — вечный двигатель: в любой момент, когда он включается, начинается бесконечность: вот почему до действия дело никогда не доходит. — Все это справедливо лишь по отношению к сознательному познанию. Как только я захочу определить последние причины вдоха, я умру, прежде чем его сделаю.

Любая наука, которая приписывает себе практическое значение, — это еще не наука, напр. национальная экономия.

Цель науки есть уничтожение мира. Впрочем, часто бывает, что ближайшее ее влияние такое же, как у малых доз опиума: повышение жизнеутверждающих сил. На такой стадии находимся мы теперь в политике.

Можно доказать, что в Греции процесс в малых масштабах уже осуществился: хотя значение этой греческой науки очень невелико.

Искусство имеет задачу уничтожить государство. И это уже произошло в Греции. Потом наука уничтожает и искусство (пришло, кажется, время, чтобы государство и наука сошлись вместе, время софистов — наше время).

Не должно быть войн для того, чтобы снова и снова подстегиваемое чувство привязанности к государству наконец умерло.

Игра с опьянением: Аполлон как бог раскаяния.

Дионисийскому человеку казалось, что он околдован, он и окружение свое видел околдованным.

Художественные подпорки в виде масок (котурны) и декораций, то и другое не может обмануть как искусство иллюзии.

Но когда мы хотя бы немного опьянены, мы верим в действительность, в заколдованный мир. То же относится к мимике, к танцевальным движениям: они инстинктивно лишь немного подражают действительности:

Произведение искусства идет навстречу опьянению, не требует высшей его степени, разряжает его.

Музыка не вполне оргиастична, но она опьяняет больше, чем искусство аполлоническое.

Хор — это не народ, но символ массы. (Теперь в дионисийское опьянение впадает только отдельный человек.)

Все в целом есть разрядка этих инстинктов: их наличие является условием.

Формирование символики тона: ощущение, вызываемое некоторыми звуками, закрепляется повторением. Текст действует здесь во многом заодно, напр.

В гармонии воля заключена во многом, сплавленном в единое. При этом каждый тон по своему характеру немного распылен в сопровождающих обертонах: так и характер каждого отдельного существа есть небольшое отклонение от всеобщей сущности.

Язык возник из крика, сопровождаемого жестами: через тональность, силу звука, ритм получает выражение сущности вещи, через движения губ — сопроводительные представления, образ сущности, явление.

Бесконечно ущербная символика, выросшая в соответствии с незыблемыми законами природы: в выборе символа проявляется не свобода, но инстинкт.

Замеченный символ — это всегда понятие: мы понимаем то, что хотим обозначить и отличить от другого.

Крик и ответный крик: сила гармонии.

В песне, которая поется, естественный человек снова приспосабливает свои символы к полнозвучному тону, в то время как хранит он только символ явлений: воля, сущность вновь воплощаются полнее и чувственнее. В напряженном аффекте сущность открывается отчетливее, потому и символ, тон выступают яснее. Речитатив — это до известной степени возвращение к природе, всегда результат более высокого напряжения.

Но вот появляется новый элемент: порядок слов должен быть символом процесса: ритмика, динамика, гармония снова становятся потенциально нужными.

Постепенно явления более высокого порядка подчиняют себе явления более низкого, т. е. необходимым становится выбор слов, расстановка слов. Поэзия начинается, полностью подчиненная музыке.

Речитатив — это не последовательность словесных звучаний, ибо звучание и тон слова очень относительны. Все дело в содержании: как звук относится к слову, так и мелодия к последовательности слов. Т. е. благодаря гармонии, динамике и ритмике возникло более широкое единство, которому подчинено слово.

Лирика и эпос: путь к чувству и к образу.

Если всякое наслаждение есть удовлетворение воли и стимул для нее, то что такое наслаждение цветом? Наслаждение тоном?

Цвет и тон должны были стимулировать волю.

Гартман: стр. 200.

«Чувства и мысли поддаются сообщению лишь настолько, насколько они переводимы, если пренебречь и так крайне бедным языком жестов: ибо лишь поскольку чувства и мысли переводимы, их можно облечь в слова».

Так ли это в действительности?

Жест и тон!

Сообщенное наслаждение есть искусство.

Язык жестов — это язык общеизвестных символов, форм, выражающих рефлексивные движения. Глаз тотчас же узнает состояние, вызванное жестом.

Так обстоит дело с инстинктивными тонами. Слух сразу же узнает. Эти тона — символы.

Чувства — это устремления и представления бессознательного характера. Представление символизируется жестом, устремление — тоном. Но устремление выражается либо в желании, либо в нежелании удовольствия, в их различных формах. Эти формы и есть то, что символизируется тоном.

Формы боли (внезапный испуг) стучащей, тянущей, вызывающей содрогания, колющей, режущей, кусающей, щекочущей.

Удовольствие и неудовольствие следует отличать от чувственного восприятия.

Подражательные движения: отображения.

Выражение лица и жест: предустановленные символы, прежде всего взгляд.

Усиление выражения и жеста тоном.

Усиление до наслаждения: инстинкт красоты: удовольствие от определенной формы.

Что есть удовольствие от блестящего, от цвета?

Что есть удовольствие от тона?

Как возможно удовольствие от сочувствия?

Совместная жизнь — предпосылка всякого удовольствия: также и эстетического удовольствия от созерцания.

Ритмика воздействует уже символически.

Символ — перенесение вещи в совершенно иную, отличную сферу.

В музыке постоянно идет договорный процесс по поводу новой символики: со временем он становится бессознательным.

В дионисийской музыке и лирике человек хочет выразить себя как родовое существо. На то, что он перестает быть индивидуальным человеком, символически указывают стайки сатиров; он становится человеком природы среди людей природы. Он говорит теперь на языке мимики (символики) и подражает общечеловеческому. Самый ясный язык гения рода — это тон, выражающий соблазн и боль: это важнейшее средство избавиться от индивидуального.

Рождение трагедии.
Философы трагической эпохи.
О будущем наших образовательных учреждений.

Великие мыслители трагической эпохи не размышляют ни о каких иных феноменах, кроме как о тех, которые охвачены областью искусства.

В мировоззрении Софокла Аполлон и Дионис вновь одержали победу: они достигли примирения. Жуткая пропасть зияла между миром красоты (возвышенного) — возросшего до глубочайшей мудрости — и миром возвысившегося, человека. Истина, ужасающий образ которой принёс в мир Дионис, стала, как божественная мудрость, вновь неузнаваемой: видимость того мира, мира богов, не была больше прекрасной видимостью, она оказалась несправедливой, пугающей и т. д. Человек верил в правду богов; красота снова стала делом человека.

к Хоэфорам.

Древний дифирамб был чисто дионисийским: и он действительно превратился в музыку. Теперь к нему прибавилось аполлиническое искусство: оно порождает актёра и танцора, оно подражает опьянению, оно вводит сцену и всеми средствами искусства стремится достичь господства: прежде всего посредством слова, диалектики. Музыку оно превращает в служанку, в приправу:

Опьяненный человек как произведение искусства без публики.

Что воспринимает произведение искусства? Благодаря чему мы воспринимаем произведение искусства?

Благодаря познавательной способности и воли одновременно.

3. Трагическая мысль.
4. Трагическое произведение искусства.
5. Комедия.
6. Хор.

Проклятие и насмешка.
Ужасное и смешное.
Страх, отвращение, смех.
Пессимизм по отношению к современности.
Извращённое в формах гротеска.

Трагедия есть природная целительная сила, направленная против дионисийского. Жизнь должна быть выносима, следовательно, чистый дионисизм невозможен. Ибо пессимизм практически и теоретически нелогичен. Потому что логика — только воли.

Каково было намерение воли, которая в конечном счете едина? Трагическая мысль, спасение от истины посредством красоты, безусловное подчинение олимпийцам, проистекающее из самого что ни на есть ужасного знания — вот что теперь внесено в мир. Тем самым воля опять обрела новую возможность быть: сознательное воление жизни в индивиде, согласно трагической мысли, конечно, не непосредственное, а возможное посредством искусства.

Вот почему теперь приходит новое искусство, приходит трагедия.

Лирика до Диониса и путь к аполлонической музыке.

Очарованность: страдание звучит, в противоположность действию эпоса: «образ» аполлонической культуры представленный благодаря очарованию человеком.

Образов больше нет, есть метаморфозы. Все чрезмерное должно изжить себя в звучании.

Человек должен содрогаться от ужаса перед лицом истины: надо добиться исцеления человека: стать спокойным, выпустив бешенство, почувствовать тоску по иллюзии, содрогнувшись от ужаса.

Мир олимпийских богов меняется и становится этическим миропорядком. Бедный человек простирается перед ним ниц.

Наша школьная система под влиянием средневековых воззрений, вообще вся наша система образования.

Дионис и Аполлон.
Трагическая идея и музыка.

Кажущееся, светящееся, свет, цвет.

Как единичные вещи относятся к воле, так прекрасные вещи — к единичным.

Тон рождается в ночи:

Мир иллюзии запечатлевает индивидуализацию.

Мир звучащих тонов устанавливает связи: вероятно, он ближе к воле.

Тон: язык гения рода.

Тон как голос, влекущий в бытие. Опознавательный знак, символ сущности.

Голос страдания, когда бытие под угрозой.

Мимика и тон: то и другое символы движения воли.

Сократ и греческая трагедия.
Сочинение
Фридриха Ницше.

Аполлиническая музыка — по ритмической значительности родственна изобразительным искусствам.

Молчание души никогда не было целью аполлонической музыки, скорее педагогическое влияние.

Вопреки этому оргиастическое воздействие музыки.

В характере различных гамм инстинктивно обнаруживает себя ГАРМОНИЯ.

Музыка и трагическая мысль.

Религия для жизни: совершенно имманентна: религия красоты как расцвет, не ущербность.

Ни пессимисты, ни оптимисты.

Ужасающее.

(Бегство от мира.) Трагическая мысль, взятая на фоне эпоса, противоречит религии: совершенно новое знание: в чистом виде у Софокла.

Его характер.

Откуда эта новизна? Дионисийская музыкальная лирика: ничего, кроме как искомая, точнее определенная в понятиях музыка.

Музыка, выбившаяся из трагического материала — более не прекрасное объясняется, а мир: потому из музыки вырывается трагическая мысль, которая противоречит красоте.

Поклонение вину, т. е. поклонение наркотизму. Это есть идеалистическое начало, путь к уничтожению индивида.

Удивительный идеализм греков в поклонении наркотизму.

Рабство варваров (т. е. нас).

Разделение труда — принцип варварства, господство механизма. В организме нет отделяемых частей.

Индивидуализм Нового времени и противоположность этому в древности. Совершенно отъединившийся человек слишком слаб и попадает в оковы рабства: напр. науки, понятия, порока.

Рост культурных знаний не делает организм сильным, скорее он делает его слабым. Но непрерывная деятельность вне познания.

Наивность древних в разграничении рабов и свободных: мы жеманны и заносчивы: наш рабский характер.

Афиняне были совершенны, ибо всесторонне деятельны, границы потребностей не были такими узкими. Но все эти потребности были общие.

Греческий мир — цветение воли. Откуда вошли в него разлагающие элементы? Из самого цветения. Из колоссального чувства прекрасного, которое поглотило идею истины. Трагическое мировоззрение стало пограничной точкой равновесия: красота и истина уравновешивали в нем друг друга. Первоначально трагедия означала победу красоты над познанием: жуткое ощущение надвигающегося потустороннего мира вызывается средствами искусства, и тем самым удается избежать его чрезмерного разрушительного воздействия. Трагедия — это клапан мистико-пессимистического познания, управляемый волей.

Сущность музыки как сущность мира — пифагорейское воззрение.

Поэтическое искусство.

Враждебность Платона по отношению к искусству есть нечто чрезвычайно значительное. Его педагогическая тенденция, движение к истинному дорогой знаний, не имеет большего врага, чем прекрасная видимость.

Гёте говорит: в мировой литературе немец теряет больше других.

Человек становится человеком только тогда, когда он играет, говорит Шиллер: мир олимпийских богов (и греческая культура) это демонстрируют.

3 [50]

Возникновение поэзии для чтения, зафиксированное (ὁ ἄνθρωπος θεωρητικός).

Пессимизм есть следствие познания абсолютной нелогичности мирового порядка: сильный идеализм бросается в бой с нелогическим под знаменем абстрактного понятия, напр. истины, нравственности и т. д. Его победа — в том, что нелогичное провозглашается видимостью, несущественным. «Действительное» — только

— «демоническое» Гёте! Это «действительное», «воля»,

Умирающая воля (умирающий Бог) распадается на индивидуальности. Его всегдашнее стремление есть утраченное единство, его — всё больший распад. Всякое завоеванное единство — его триумф, прежде всего это искусство, религия.

В каждом явлении утверждает себя высший инстинкт до тех пор, пока оно не переходит во власть.

Основание высшего трибунала человечества: платоновское государство стало реальностью. Но из него изгнано искусство. Теперь оно хочет овладеть им.

§. Телеология трагедии для эллинизма.
§. Происхождение и отношение к лирике и музыке.
§. Упадок и переход к романтической драме.
§. Единство.
§. Хор.
§. Против Аристотеля.
§. Культ Диониса и Аполлон (идеализм греков).
§. Эллинистическое мировоззрение.
§. Художник.
§. Поэтическая справедливость.
§. Наркотизм.

Прекрасное совершенно не участвует в мире музыки.

Ритмика и гармония — вот основные части, мелодия — только аббревиатура гармонии.

Просветляющая сила музыки, от которой все вещи выглядят преображёнными.

Уничтожение мира познанием! Пересоздание на основе усиления бессознательного! «Глупый Зигфрид» и знающие боги! — Пессимизм как абсолютная тяга к небытию невозможен: только к лучшему бытию!

Искусство — надежный позитив по отношению к вожделенной нирване. Вопрос стоит только для идеалистических натур: покорение мира позитивной деятельностью: во-первых, наукой, как разрушительницей иллюзии, во-вторых, искусством, как единственно оставшейся формой существования, ибо ее не может разрушить логика.

Сократ и греческая трагедия.

Сновидение — образец природы для изобразительных искусств.

Восторг (опьянение) — для музыки.

Главный вопрос: как могла существовать у эллинов трагедия? Почему у афинян? Почему она пришла в упадок?

Единственная возможность жизни — в искусстве. Иначе отказ от жизни. Полное уничтожение иллюзии есть инстинкт научного знания: не будь искусства, верх одержал бы квиетизм.

Германия, где живет оракул искусства. — Цель: государственная организация искусства — искусство как средство воспитания — отказ от специфически научного образования.

Растворение еще живых религиозных чувств в сфере искусства — такова практическая цель. Сознательное уничтожение художественного критицизма путем усиления художественных посвящений.

Таков инстинкт, заложенный в немецком идеализме. Итак: освобождение от чрезмерной власти θεωρητικός.

Празднества предполагают инстинкты: позднее они теряют свой настрой вследствие условностей и привычки, упадка сил.

Весенние праздники как праздники свободы и равенства, воссоединения с природой.

Эллин — ни оптимист, ни пессимист. Он по существу муж, который действительно видит ужасное и не обманывает себя. Теодицея не была эллинской проблемой, потому что творение мира не считалось деянием богов. Великая мудрость эллинства в том, что и боги считались подвластными. Мир греческих богов — это развевающееся покрывало, которое скрывает самое страшное.

Они — художники жизни. У них есть свои боги, которые нужны им, чтобы жить, а не чтобы прятаться от жизни.

Важен идеализм живущих по отношению к жизни.

Крест, украшенный розами, как у Гёте в «Тайнах».

Каким образом греческое искусство идеализировало женщину.

Мифологический инстинкт не исчезает: он находит себе выражение в системах философов, теологов и т. д.

Ослабленные манифестации мифологического инстинкта.

Где была трагедия до ее рождения? — Напр. в сказаниях об Эдипе, Ахиллесе и т. д.

Против Аристотеля, который рассматривает и лишь как элементы трагедии: и тем уже вполне санкционирует драму для чтения.

История христианства.
Буддизм.
Итальянское путешествие.
Музыкальная драма в Байрейте.
Греческая философия: доплатоники.
Платон.
Геродот.

— это «объясняющий», «толкователь», дифирамбический хор прерывался разъясняющим рассказом, чтобы указать на причины и предысторию оргиастического возбуждения. Отсюда актерская игра. Аристотель, Риторика, III 1, 3.

Курциус определяет это как — причем после хора. Р. Муз. 22, 515.

Греческое Просвещение: посредством путешествий.

Геродот: как много он видел!

Реконструкция драмы и жизни его эпохи, исходя из его сравнений.

Имя: музыкальная драма непригодна (после Рихарда Вагнера).

Введение: «светлое, материалистическое эллинство», о котором грезят новые авторы — опровергнуть его!

Трагедия и трагическое мироощущение: лишь однажды национальное!

μελαγχολικοί.

Горгона и медуза.

Учение о познании достигает кульминации у элеатов.

СОКРАТ И ИНСТИНКТ.

I. К этике.

II. К эстетике.

III. Религия и мифология.

IV. Учение о государстве, законы, народное образование.

Художник как учитель.

Эллинство, единственная форма существования, в которой можно жить: ужасающее под маской прекрасного.

Полемическая сторона: против нового греческого (Ренессанс, Гёте, Гегель и т. д.).

Платоновский диалог как прародитель поэзии для чтения: эпос для чтения, драма для чтения — — —

«Эллинское», начиная с Винкельмана: сильнейшая поверхностность.

Затем христианско-германское зазнайство, иллюзия полной преодоленности эллинского. Эпоха Гераклита, Эмпедокла и т. д. была неизвестна. Господствовал образ универсального римского эллинства, александрийство. Красота и поверхностность в союзе, даже необходимом! Скандальная теория! Иудея!

Греческая религия выше и глубже всех позднейших; ее союз с искусством. Ее вершина — Софокл: ее цель блаженное существование при пессимистических мыслителях. Трагическое мировоззрение уникально, напр. у Софокла (пессимистического).

Ценность религий следует определять, исходя из их цели: их в бессознательной воле.

Сущность немецкого: дисколия с идеалистическим оптимизмом.

Греческое лукавство с его масками.

Значение женщины для древнейшего эллинства.

Воодушевленность наукой, напр. у пифагорейцев.

Воля с ее колоссальным стремлением к бесконечному существованию сильнейшим образом утверждает все, что обеспечивает длительность существования. Напр. христианство. Мораль. Воля стремится к утопии. Ее помыслы универсальны, единичное ценно для нее лишь постольку, поскольку оно может способствовать существованию.

На чистой жажде существования базируется этика.

Единственное, что не обязательно подвластно воле — это абстракция, первоначально ее средство, постепенно эмансипировавшееся.

Влияние этимологии в народе как исходный пункт в формировании сказаний: собирать «мифы с этимологическим корнем». Но это не единичные случаи. Сондерн в языке значение слова постоянно через такие этимологии видимо смещается. «Развитие значений под влиянием ложных и правильных этимологий».

Особенно в синтаксисе. Думаю, что падеж есть начало всех синтаксических сочетаний: также и для глагола собственно движущая причина дальнейших трансформаций.

Доплатоновские философы.

К образованию. Платоновское представление.

Рождение — слава — образование.

Связанное с этим сохранение имени в последующих поколениях.

Стремление к продолжению рода, которое тем сильнее, чем богаче материал, предназначенный к дальнейшему развитию.

Потому тот, кто испытывает стремление к продолжению рода, так старается о красоте, если он ею овладевает, она освобождает его от большого безумия.

Книга по эстетике.
Книга по этике.
Книга по мифологии и т.д.
Книга по теории государства? Законы. Народное образование.
Понятие единства и рельеф.
Необходимость исторической конструкции.

Сократизм в древней Греции.
Сократ и инстинкт.
Работа по философии истории.

Понятийная моральность: долг. То, что для отдельного человека складывается в понятие долга, есть в сущности только дело воли.

«Идеализм этики», говоря в чистых категориях, идеализм созерцания (Кант).

Невозможно избежать воздействия воли: как обстоит дело с аскетами? Самоубийством? (Возможно ли оно только в результате опьянения или уничтожения сознания?) Лишь стремление к счастливому бытию делает возможным самоубийство. Небытие нельзя помыслить.

Добродетели абстракции, напр., безусловная правдивость.

Аскетизм — вершина сопротивления природе и в большинстве случаев лишь следствие ущербной природы. Последняя не может заботиться о продолжении ухудшенной расы. Христианство могло одержать победу только в падшем мире.

Большинство «жгучих вопросов» классической филологии совершенно незначительны по сравнению с вопросом центральным, который, правда, видят лишь немногие. Какая разница, в какой последовательности были написаны платоновские диалоги! Как бессмыслен вопрос подлинности у Аристотеля! Так и метрическое определение carmen — нечто малозначительное.

Воля непреодолима: мораль, искусство состоят у нее на службе и трудятся только для нее. Возможно, что иллюзия, будто они работают против нее, необходима.

Пессимизм непрактичен и исключает возможность быть последовательным. Небытие не может быть целью.

Пессимизм возможен только в области понятий. Чтобы выносить существование, нужна вера в необходимость мирового процесса. Это великая иллюзия: воля удерживает нас в бытии и всякое убеждение обращает во взгляды, которые делают возможным существование. Вот причина, по которой так неискоренима вера в провидение, ибо она помогает выносить зло. Отсюда же вера в бессмертие.

4. Август-сентябрь 1870

Эрланген. Суббота, 20 августа.

Здесь я уже восемь дней: в субботу приехал поездом с ранеными пруссаками, французами и турками. Рано утром из Линдау: Мозенгель, сестра и я. Поселились в «Ките», просторно и удобно. Еще вечером отправили открытки Гейнеке, чтобы получить сведения о полевой диаконии. Узнали о ней из Аугсбургской газеты за тот же день.

Воскресение. Гейнеке здесь нет. Визит к Цимзену, потом к Эбрарду. В госпитале познакомился с д-ром Гессом. Цимзен обещает уехать вместе с нами на неделе. Вечером на обходе, Мозенгель объясняет. Каждое утро с половины девятого до десяти учимся накладывать повязки у Гесса. Утром в семь, вечером в шесть на обходе.

Понедельник, вечер. Демонстрировали Chassepot. Вторник, визит Плита. Четверг, отъезд моей сестры в Эльсниц. Каждые два дня известия с места боев. Сегодня (суббота) телеграмма короля о решающей победе под его предводительством. Мы как раз давали хлороформ одному французу, чтобы сделать ему гипсовую повязку (рука прострелена: под наркозом он кричал: «mon dieu mon dieu je viens»), перед ним — одиннадцатилетняя девочка, удаление омертвевшего участка кости в ноге. За несколько дней до этого давали в одном доме хлороформ мальчику; было трудно. Вчера в госпитале умер один пруссак, простреленное легкое, сегодня второй. Хорошо чувствует себя пруссак «Либиг»: отменный аппетит, хороший сон, но надежды мало, раздроблены кости руки, наложить гипс невозможно. Турки нам нравятся, приятные больные.

За столом напротив — ужасные экземпляры профессорского сословия: Краус (ботаник, мы называем его «сладкоежка») и Ломмель (по прозвищу Шноллер, похож на пивовара, хотя и физик).

Вчера письмо из Трибшена. Сразу же ответил композицией. — Удивительные судьбы Мозенгеля в Париже, любовная история и непробиваемая ткань венгерского графа (которая была на императоре во время покушения Орсини?)

Эпидемия дифтерита в госпитале. Проф. Рейнш и семейство: вызвал ужасный страх. Похороны пруссака с черно-красно-золотыми знаменами.

Понедельник. Поручения от общества, которое дает нам суверенитет. Отъезд с Цимзеном. В Нюрнберге разъезжаемся. Мы в (50 наполеондоров ящик сигар).

(В Эрлангене противные застольные разговоры, ужасающая баварская грубость и филистерство).

«Крутой» период заканчивается отъездом моей сестры. Один из вечеров в студенческой пивной с Гессом («байрейтцы»)

Поезд еле тащится: во вторник мы только еще в Нердлингене. Там в гостинице врач из Базеля (д-р Корвуазье)

Среда — в пять утра отъезд: после того, как нас обманул хозяин гостиницы, мы отправляемся скорым поездом до, оттуда до Карлсруэ (половина четвертого), опаздываем на полминуты на поезд в Максау и даже радуемся этому, так как там не на что было пересесть. Очень хорошо ужинаем в отеле «Англетер» и останавливаемся на ночь в отеле «Принц Макс»: условия хорошие. Сон до умопомрачения. В половине восьмого в четверг едем в Максау с драгунским капитаном, там нет пересадки до половины второго. Сидим вместе в отеле. (В Карлсруэ покупаем колбасу и Бургундское во флягу.)

Салют в честь бургомистра.

День рождения короля. Хозяин-еврей. Потом едем до Виндена. Оттуда на дрезине дальше. Вечером в Вейсенбурге, красивейшее вечернее освещение, старинный город с укреплениями, мы останавливаемся на ночь в «Ангеле»: хорошо. Там один из Любека, сопровождает посылку стоимостью 24000 талеров. Д-р Эдлер Рихтер. В пятницу