Nachahmung der Natur.

“Der weiseste Mensch ist Gott gegenüber ein Affe.” Heraclit.

Oedipus der “Weh-mensch” löst das Menschenräthsel.

Die Eleaten sahen den Himmel gleichsam schwarz, wie die Mondbewohner.

Cardanus theilt die Menschen in

1) bloß Betrogene
2) betrogene Betrüger
3) nicht betrogene Nichtbetrüger.

Der finstere Ozean der Metaphysik.

Thomas Campanella sagt, der Raum ist beseelt, denn er scheut das Leere und begehrt nach Erfüllung.

Es ist wie in einer Gemäldegalerie, eine Reihe von Philosophen hinter einander anzusehen: sie sind in dem Hause, in das wir sie zur Vergleichung einmiethen, nicht zu Hause; sie sehen daher oft so beliebig und wie ein Luxus aus, wie Erzeugnisse charakterloser Allerweltskünstler. Die Aufgabe dagegen soll sein, nur davon zu erzählen, wie sie selbst von ihren Vorgängern erzählen und mit ihnen sich berühren, also der Kampf untereinander.

Ich will eine Reihe von großen Philosophen beschreiben und hoffe dadurch das Wesen des Philosophen selbst deutlicher zu machen: ob ich es schon auf eine etwas unphilosophische Weise thun werde, da ich mich an den Wirkungen des Philosophen halte. Aber ich vermag nicht direkter von ihrem Wesen zu reden, denn der reine Trieb zur Wahrheit ist so fremd und unerklärlich in dieser Welt, daß ich hoffen darf, wenn ich zeige, wozu er nütze ist, wenigstens etwas gezeigt zu haben. Sollte er dieses Nutzens wegen nicht da sein, so ist es doch gut einzusehen, daß er, wenn er einmal da ist, auch nützlich sein kann: während er seinem Wesen nach so fremd und unmenschlich ist, daß man glauben möchte, er sei nicht nur unnütz, sondern auch schädlich. Denn jener Trieb steht im Widerspruch mit dem, was die Menschen zumeist beglückt.

Ich habe nichts als Empfindung und Vorstellung.

Also kann ich diese nicht aus den Vorstellungs-Inhalten entstanden denken.

Alle jene Kosmogonien usw. sind erschlossen aus den Empfindungsdaten.

Wir können uns nichts denken, das nicht Empfindung und Vorstellung wäre.

Somit auch nicht rein Zeit, Raum Welt existirend, aber ohne das Empfindende und Vorstellende.

Ich kann mir das Nichtsein nicht vorstellen.

Das Seiende ist Empfindung und Vorstellung.
Das Nichtseiende wäre etwas, was nicht Empfindung und Vorstellung wäre.

Das Vorstellende kann sich nicht “nicht vorstellen,” wegvorstellen.

Das Vorstellende kann sich nicht als geworden denken, noch als vergehend.

Unmöglich auch die Entwicklung der Materie, bis zum Vorstellenden.

Denn es giebt gar nicht diesen Gegensatz von Materie und Vorstellung.

Die Materie selbst ist nur als Empfindung gegeben. Jeder Schluß hinter sie ist unerlaubt.

Die Empfindung und die Vorstellung ist die Ursache, daß wir an Gründe Stöße Körper glauben.

Wir können sie auf Bewegung und Zahlen zurückführen.

Zeitlinie. Real: ein Raumpunkt. Relationen seiner verschiedenen Zeitlagen. Wo bestehen die Relationen. Keine Bewegung in der Zeit ist stetig.

Wir messen an etwas Räumlichbleibendem die Zeit und deshalb setzen wir voraus, daß zwischen Zeitpunkt A und Zeitpunkt B eine stetige Zeit sei. Die Zeit ist aber gar kein continuum, sondern es giebt nur total verschiedene Zeitpunkte, keine Linie. Actio in distans.

Vielleicht hat Jeder einmal in seiner Jugend jenen leidenschaftlichen Moment erlebt, in dem er zu sich sagte: “Könntest Du doch deine ganze Vergangenheit auslöschen! Und du ständest, rein und unbeschrieben, im Angesicht der Natur, und wie der erste Mensch, um von nun an weiser und besser zu leben.” Es ist ein thörichter und schrecklicher Wunsch: denn sollte wirklich die ganze Vergangenheit des Wünschenden von der Tafel des Seins ausgelöscht werden, hieße dies nicht weniger als mit seinem ärmlichen Paar Lebensmonden auch zahllose frühere Geschlechter auszutilgen: deren Nachklang und Überrest nun einmal unsre Existenz ist, so gern sich das Individuum als etwas ganz Neues und Unerhörtes zu empfinden geneigt ist. Inder That giebt es kaum ein selbstsüchtigeres Verlangen, als ganze frühere Generationen noch a posteriori zu vernichten, weil irgend ein Späterer Grund hat, mit sich unzufrieden zu sein. Sollte aber wirklich Jemand, in der Leidenschaft, ausrufen: Fluch allen Generationen, denen mein Dasein

Wunderbar die Unbesorgtheit der Natur um die Kultur. Sie .hängt an zu wenig Individuen.

Bakunin, der im Haß gegen die Gegenwart, die Geschichte und die Vergangenheit vernichten will. Nun wäre um alle Vergangenheit zu tilgen freilich nöthig, die Menschen zu vertilgen: aber er will nur die bisherige Bildung, das ganze geistige Weiterleben, vernichten. Die neue Generation soll ihre neue Kultur finden:

Der Mensch ist nur der Kunst werth, die er selbst schafft.

Die Bildung überträgt sich nicht einfach durch die Generation. Sie ist viel gefährdeter: sie kann Jahrhunderte lang wirklich vernichtet werden.

Es ist möglich die Bildung zu vernichten.

Sie zu ruiniren ist sogar sehr leicht und das Werk weniger Menschen und Jahre.

Die Natur hat nicht solche Vorsichtsmaßregeln getroffen

Da die Bildung so wandelbar ist, so ist sie auch leicht zu verbessern.

über gute Handlanger 3 p. 59
Eckerm 3 p. 164 der griechische Stil.
3 p. 37 durch Zeitungen Halbkultur der Massen 3 p. 45 über Reformen ohne Gott
der Grad dessen, was ein Mensch leiden kann, bestimmt seine Tiefe und seinen Ernst, aber auch seine Freude.

Es ist jetzt durch die öffentliche Meinung fast verboten, von den schlimmen Folgen des Krieges, zumal eines siegreich beendeten Kriegs zu reden, weshalb die Schriftsteller, die außer jener Meinung keine Meinungen besitzen, um die Wette das Lob des Kriegs, überhaupt sein Verdienst um Kultur, Kunst und Sittlichkeit zu singen beflissen sind. Trotzdem sei es gesagt: von allen schlimmen Folgen, die der letzte mit Frankreich geführte Krieg im Gefolge hat, ist vielleicht die schlimmste eine schnell um sich greifende und jetzt fast allgemeine Täuschung, als ob die deutsche Kultur in jenem Kriege über eine fremde Kultur gesiegt habe und deshalb vor allem den Lorbeer verdiene, der einem so außerordentlichen Kriege gemäß sei. Einmal wäre immer, selbst angenommen daß jene Kulturen mit einander gekämpft hätten, der Maßstab für die siegende immer noch ein sehr relativer und unter Verhältnissen noch gar zu keinem Siegesjubel oder Selbstglorifikation berechtigend; denn es käme darauf an, was jene unterjochte Kultur werth gewesen wäre, vielleicht sehr wenig, in welchem Falle auch der Sieg, selbst bei pomphaftestem Waffenerfolge, für die siegende Kultur keine Aufforderung zum Triumph enthielte. Andrerseits ist in unsrem Falle davon gar nicht die Rede. Strenge Kriegszucht, wissenschaftliche Überlegenheit der Führer, Einheit und Gehorsam unter den Geführten, kurz wesentlich Elemente, die nichts mit der Kultur zu thun haben, haben gesiegt, und nur darüber kann man sich wundern, daß die Kultur so wenig hemmend in diese militärischen Erfordernisse dazwischengetreten ist: daß sie entweder so ohnmächtig war oder so zugehörig dienstfertig. Genug, daß nach dem Krieg die Sache anders erscheint und überall anders betrachtet wird. Die Kultur soll es sein, die gesiegt hat; alle Gewerbe, alle Wissenschaften feiern ihre Mitbetheiligung daran und selbst eine Versammlung von Philologen und Schulmännern läßt sich das populäre Thema nicht entgehen und feiert ihren Stand als den am Siege mit Betheiligten. Ich will gar nichts darüber sagen, in wie weit mit Recht. Nur scheint mir darin eine allgemeine Gefahr zu liegen, daß eine höchst zweideutige, unfertige, unnationale Kultur, eine wahre Verlegenheits-Cultur plötzlich den Triumphator-Mantel sich umlegt. Um Gottes Willen, seht euch um und nehmt euch in Acht. Noch ein solcher Sieg und das deutsche Reich besteht, aber das Deutsche selbst ist vernichtet! Ich habe schon jetzt kaum den Muth, irgend eine Eigenschaft als eine speziell deutsche zu reklamiren. Die deutsche Sitte, die deutsche Geselligkeit, die deutschen Verwaltungen und Vertretungen, alles hat einen ausländischen Beigeschmack und sieht aus wie eine Nachahmung ohne Talent, von der noch dazu vergessen ist, daß sie Nachahmung ist: überall Originalität aus Vergeßlichkeit. In dieser Noth halte ich mich an die deutsche Sprache, die wahrhaftig bis jetzt allein sich durchgerettet hat, durch all die Mischung von Nationalitäten und Wechsel der Zeiten und Sitten, und meine, daß ein metaphysischer Zauber, Einheiten aus Vielheiten, Einartiges aus Vielartigem zu gebären, in der Sprache liegen müsse. Eben deshalb müssen wir die strengsten Wächter über diese unificirende, unsre zukünftige Deutschheit verbürgende Sprache setzen. Unsere großen Autoren haben ein heiliges Amt, als Wächter dieser Sprache; und unsere deutsche Schule hat eine fruchtbare ernste Aufgabe, unter den Augen solcher Wächter zur deutschen Sprache zu erziehen. (Neue Eigenschaft der d Sprache: alles anzunehmen und nachzuahmen, europäisches Mosaik.)

Nun hat der Krieg die unselige Wirkung gehabt, daß auch die deutschen Schriftsteller sich glorificirt fanden und jetzt ein Zutrauen zu sich bekamen, als hätte schon die strengste Nachwelt ihnen die Unsterblichkeit zuerkannt. Kecklich wagte eine ganze Reihe von neuen Klassikern sich ans Licht: die Zeitschriften und europäischen Zeitungen trugen ihnen das Krönungsdiadem voran und das Ausland geräth bei der immer erneuten Versicherung, daß wir eine große Kultur und große Classiker besäßen, in staunende Verwirrung. Denken wir uns einen gebildeten Engländer, der mit unsren großen Deutschen sich vertraut gemacht hat und nun über den Kanal her immer von neuem es hören muß, daß wieder deutsche Classiker und Musterschriftsteller existiren, als die wahren Helfer und Ursachen so gewaltiger Kriege und Siege, und dadurch höher gestellt als jene älteren, denen am wenigsten kriegerische Kränze dargebracht worden sind. Unser Engländer liest z. B. davon, daß man sich in verbreiteten Zeitschriften darüber unterhält, ob David Strauß der größte Stilist der Gegenwart sei oder noch einer Anzahl von Seinesgleichen beisitze: und jetzt steigt sein Verlangen aufs Höchste, sich mit dieser modernen Klassicität bekannt zu machen und verlangt das Werk, das in einem Vierteljahr viermal, in starken Auflagen, zur Welt kam, “Der alte und der neue Glaube.”

Damit haben wir alles gesagt, was als Einleitung für den von nun an selbst redenden Engländer gesagt werden mußte: dieser liest, liest wieder, staunt, fragt, horcht, untersucht—und endlich ergreift er, in Verzweiflung, die Feder, um das ihn so Beängstigende in einem Briefe loszuwerden—er wendet sich eben direkt an David Strauß.

Erster Brief.

Ein Ausländer hat Einiges voraus, wenn er sich mit dem berühmten David Strauß in ein Gespräch über das einläßt, was Deutsch ist, zumal er

Wenn ein moderner Mensch wie Strauß an einem so großen Alten Fehler zu rügen hätte, so sollte es billig nicht anders geschehen, als auf den Knien, um mit Goethe zu reden, 3, p. 137.

Die plötzliche Bereicherung eines Volkes birgt dieselben Gefahren wie die plötzliche Überfüllung mit wissenschaftlichen Erkenntnissen. Der Weg von der Einsicht zum Leben, vom Kennen zum Können, von der Kunde zur Kunst wird vergessen: ein luxuriöses Schwelgen im Wissen beginnt. Das ruhige Fortarbeiten derjenigen, welche die Kultur produziren, wird plötzlich durch die Erkenntnißstolzen überfluthet: niemand will die kleinen Wege mehr praktisch gehen, sondern beschränkt sich egoistisch ein Besserwissen zu haben. Und so wie man neuerdings fürchtet, daß die berühmten fünf Milliarden zum Fluch ausschlagen könnten, so scheint der Überschuß an Wissenschaftlichkeit ein Fluch für unsere Kultur zu werden.

Die Illusion des Kultursieges.
Der Kampf dagegen nöthig, Ausgang unwahrscheinlich durch jene Illusion.
Es fehlt das Gefühl daß es schlimm steht.

Über Lesen und Schreiben.

1. Das Viellesen.
2. Das Vielschreiben.
3. Der Stil.
4. Die Rede.

Griechisch und deutsch.

Kampf des Römischen und des Griechischen.

Stil. Autoren, welche zuerst schlecht schreiben und nachher formen und künsteln.
Autoren, welche nur schlecht schreiben.
Die Herablassung der populären Schriftstellerei.

Geburt der Tragödie.
Die Philosophen des tragischen Zeitalters.
Die Zukunft unserer Bildungsanstalten.
Über Lesen und Schreiben.
Der Wettkampf.
Rhythmus.
Griechisch und Deutsch.
Bayreuther Horizont-Betrachtungen.

Подражание природе.

«Мудрейший из людей по отношению к богу — обезьяна». Гераклит.

Эдип, «человек-страдание» разгадывает загадку человека.

Элеаты видели небо сплошь черным, как люди с Луны.

Cardanus разделяет людей на

1) просто обманутых
2) обманутых обманщиков
3) не обманутых необманщиков.

Темный океан метафизики.

Томмазо Кампанелла говорит, что пространство одушевлено, потому что оно избегает пустоты и жаждет заполниться.

Философов следует рассматривать одного за другим, как ряд портретов в картинной галерее: они находятся в том помещении, куда мы перенесли их для сопоставления, но не у себя дома; вот почему они так часто выглядят необязательными, как предметы роскоши, как поделки бесхарактерного, безыдейного художника. Между тем рассказывать следовало бы только о том, что они сами рассказывали о своих предшественниках, с которыми соприкасались и от которых отталкивались, то есть об их борьбе друг с другом.

Я хочу описать ряд великих философов и надеюсь, что тем самым смогу сделать более ясной саму сущность философии: пусть я сделаю это не совсем философским способом, ориентируясь на воздействие того или иного философа. Но говорить о сути их воззрений напрямик я не считаю нужным, ибо чистое влечение к истине настолько чуждо этому миру, настолько необъяснимо, что надежды свои я возлагаю именно на то, что, показав, к чему это влечение приводит, я покажу хотя бы что-то. Верно, что существует оно не ради того, чтобы приносить пользу, но не стоит сомневаться, что, если уж оно существует, то может быть и полезным: тогда как само по себе оно так чуждо и бесчеловечно, что кажется не только не полезным, но даже несущим вред. Ибо влечение это противоречит всему, что обыкновенно дает людям счастье.

У меня нет ничего, кроме ощущений и представлений.

Следовательно, я не могу думать, что ощущения возникают из содержания представлений.

Все эти космогонии и т. п. родились из данных, доставленных чувствами.

Мы не можем помыслить ничего, что не было бы ощущением или представлением.

Тем самым — ни чистого существования времени, пространства, мира без того, кто ощущает и представляет.

Я не могу представить себе небытие.

Бытие существующего есть ощущение и представление.
А небытие было бы чем-то таким, что не есть ни ощущение, ни представление.

Представляющее не может «не представлять» себя, исключить себя из представления.

Представляющее не может мыслить себя самое ни как ставшее, ни как преходящее.

Невозможно и развитие материи, до появления представляющего.

Ибо вообще нет этого противоречия материи и представления.

Сама материя дана только как ощущение. Любое умозаключение о том, чего не было, непозволительно.

Ощущению и представлению мы обязаны тем, что верим в причины механического движения тел.

Мы можем свести их к движению и к числам.

Линия времени. Реально: точка пространства. Соотношения ее различных положений во времени. Где существуют соотношения. Нет никакого постоянного движения во времени.

Мы измеряем время, опираясь на нечто остающееся пространственным, и потому предполагаем, что между точкой времени А и точкой времени Б имеется непрерывное время. Но время — вовсе никакой не континуум, есть лишь абсолютно различные точки времени, нет никакой линии. Actio in distans.

Возможно, каждый из нас переживал в юности такой момент душевной смуты, когда говорил себе: «Если бы я мог стереть, сделать несуществующим все свое прошлое! И стоял бы чистый, как неисписанный лист, перед ликом природы, как первый человек, чтобы отныне начать новую жизнь, мудрее и лучше». Глупое и страшное желание. Если бы вся жизнь пожелавшего подобное действительно оказалась стертой с доски бытия, это означало бы, что вместе с несколькими нищенскими годами или десятилетиями его собственной жизни стерлись бы и бесчисленные предшествующие поколения людей. Ведь именно отголоски, следы их существования и есть то, что определяет наше собственное, как бы нам ни хотелось видеть нашу индивидуальность совершенно новой и небывалой. В действительности нет большего эгоизма, чем желание уничтожить a posteriori все предыдущие поколения только потому, что у кого-то из пришедших позже имеется причина быть собой недовольным. Если бы в самом деле случилось так, что кто-то, обуянный страстью, крикнул бы: проклятие всем поколениям, из-за которых моя жизнь — — —

Великолепная беззаботность природы по отношению к культуре. Индивидов, которые несут на себе ее отпечаток, слишком мало.

Бакунин, который из ненависти к современности хотел бы уничтожить историю и прошлое. Очевидно ведь, что искоренить прошлое можно лишь искоренив самого человека: но он-то хочет уничтожить только ту культуру, которая была до сих пор, продолжение ее духовных тенденций. Новое поколение должно отыскать свою, новую культуру:

Человек достоин лишь того искусства, которое создано им самим.

Культура не переходит просто от одного поколения к другому. Она всегда под угрозой: она действительно может быть уничтожена на целые столетия.

Уничтожить культуру возможно.

Развалить ее даже очень просто, достаточно небольшого количества людей и лет.

Природа не приняла против этого мер предосторожности.

Поскольку культура так изменчива, она легко поддается усовершенствованию.

о хороших подручных 3 с. 59
Эккерман 3 с. 164 греческий стиль.
3 с. 37 газетная полукультура масс 3 с. 45 о реформах без участия Бога
степень того, что человек может вытерпеть, определяет его глубину и серьезность, но также и данную ему радость.

В наше время общественное мнение почти что запрещает вести речь о дурных последствиях войны, тем более победоносно закончившейся, вследствие чего писатели, не имеющие кроме общественного мнения никакого другого, соревнуются, восхваляя войну, воспевая ее благотворное влияние на культуру, искусство и нравственность. Вопреки этому следует сказать: из всех дурных последствий, вызванных последней войной с Францией, пожалуй, худшая — это быстро распространившаяся и теперь почти всеобщая иллюзия, будто в той войне немецкая культура одержала победу над чужой культурой и потому заслуживает лавров, соответствующих такому исключительному событию. Между тем даже если предположить, что была война культур, масштаб, которым измеряется значение победившей, всегда очень относителен и при известных обстоятельствах вовсе не дает повода к победному ликованию и самовосхвалению; ведь вопрос в том, какова была ценность побежденной культуры, а была она, возможно, очень невелика, отчего и победа, при самых помпезных военных успехах, не дает победившей культуре никакого особенного повода для триумфа. С другой стороны, в нашем случае речь совсем не об этом. Победа была одержана благодаря качествам, ничего общего не имеющим с культурой, — суровой армейской выучке, военному искусству вождей, единству и послушанию подчиненных, — и удивляться можно лишь тому, что культура так мало препятствовала этим требованиям войны: что она оказалась либо такой бессильной, либо законопослушно услужливой. Достаточно того, что после войны всё произошедшее выглядит по-другому и повсюду рассматривается иначе. Думают, что победила культура; все ремесла, все науки празднуют свое участие, и даже сообщество филологов и школьных педагогов не желает упустить популярную тему и восхваляет свое сословие как причастное к победе. Я ничего не желаю об этом говорить, неважно почему. Мне только представляется, что опасность для всех заключается в том, что такая в высшей степени двусмысленная, несложившаяся, лишенная национального значения культура, культура поистине постыдная, вдруг драпируется в плащ триумфатора. Бога ради, оглянитесь вокруг и поберегитесь. Еще одна такая победа и останется только германский рейх, но само германское начало будет уничтожено! Уже сейчас у меня едва достает мужества провозгласить какое-либо явление подлинно германским. Германские нравы, германский стиль общения, германские власти и представительные органы — все имеет иностранный привкус и выглядит как бездарное подражание, отягощенное к тому же непониманием того, что оно — всего лишь подражание: повсюду некая оригинальность по причине забывчивости. В этой беде я верю только в немецкий язык, которому и в самом деле единственному до сих пор удалось спастись, несмотря на всяческое смешение наций и смену времен и нравов, и я думаю, что волшебная метафизическая сила преображать множество в единство, разнородное в однородное заключена именно в языке. Вот почему мы нуждаемся в самых непреклонных стражах, чтобы они хранили этот объединяющий, обеспечивающий нашу грядущую германскую сущность язык. Наши великие писатели несут священную службу, они на страже языка; а наша немецкая школа должна выполнить серьезнейшую задачу — обучить немецкому языку под надзором таких стражей. (Новое свойство немецкого языка: всё усваивать и всему подражать, европейская мозаика.)

И вот печальное следствие войны: немецкие писатели также приписали себе славу и преисполнились самоуверенности, как будто бы строгий суд потомков уже признал их бессмертие. Целый ряд новых классиков нахально вылупился на свет: журналы и газеты Европы венчали их царской короной, и заграница, одурманенная всё новыми заверениями, будто у нас великая культура и великие классики, впала в удивленное смятение. Представьте себе образованного англичанина, который знаком с великими немцами, а теперь до него через Ла-Манш доносится мнение, что снова существуют немецкие образцы и немецкие классики, что они подлинные соучастники и творцы грандиозных войн и побед, и потому стоят еще выше, чем прежние, которых менее всего увенчивали победными лаврами. К примеру, наш англичанин читает о том, что на страницах широко известных журналов обсуждается вопрос, является ли Давид Штраус самым великим стилистом современности или лишь одним из нескольких равных ему талантов: и вот, охваченный горячим желанием познакомиться с этой современной классикой, он выписывает труд, изданный четырежды за один квартал значительными тиражами, — “Старая и новая вера.”

Теперь, после этого введения, пусть англичанин заговорит сам: он читает, перечитывает снова, удивляется, задает вопросы, вслушивается, изучает — и наконец хватается в отчаянии за перо, чтобы освободиться от всего, что вселило в него такое смятение, — он обращается напрямую к самому Давиду Штраусу.

Письмо первое.

Иностранец обладает некоторыми преимуществами, когда он пускается в диалог со знаменитым Давидом Штраусом на тему о том, что есть немецкий язык, тем более что он —

Если бы такой современный человек, как Штраус, имел что возразить великому писателю прошлого, он должен был бы делать это не иначе как стоя на коленях, чтобы говорить с Гёте, 3, с. 137.

Внезапное обогащение народа таит в себе такие же опасности, как и внезапное перенасыщение научными знаниями. Путь от прозрения к жизни, от знания к умению, от вдохновения к искусству — этот путь предается забвению: начинают блаженно роскошествовать в сфере чистого знания. Спокойный упорный труд тех, кто шаг за шагом создает культуру, внезапно затопляется горделивым пафосом познания: никто не желает больше тратить силы на практическое исследование небольших проблем, предпочитая этому эгоистическое всезнайство. И подобно тому, как в последнее время возникло опасение, что знаменитые пять миллиардов могут обернуться проклятием, так и преувеличенное увлечение наукой грозит стать проклятием для нашей культуры.

Иллюзорная победа культуры.
Борьба против этого необходима, завершение ее маловероятно ввиду означенной иллюзии.
Отсутствует понимание того, что дело плохо.

О чтении и письме.

1. Многочтение.
2. Многописание.
3. Стиль.
4. Речь.

Греческий и немецкий.

Борьба между римским и греческим.

Стиль. Авторы, которые сперва пишут плохо, а затем искусно оформляют.
Авторы, которые останавливаются на том, что пишут плохо.
Снижение уровня популярных сочинений.

Рождение трагедии.
Философы трагической эпохи.
Будущее наших образовательных учреждений.
О чтении и письме.
Соревнование.
Ритм.
Греческий и немецкий.
Байрейтское созерцание горизонта.