Gesundes Hineinblicken in sich selbst, ohne sich zu untergraben; nicht mit Wahn und Fabelei, sondern mit reinem Schauen in die unerforschte Tiefe sich wagen, ist eine seltne Gabe. Goethe.

Zwei Behandlungsarten sind zu Hinderniß und Verspätung der Wissenschaft die traurigsten Werkzeuge; entweder man nähert und verknüpft himmelweit entfernte Dinge, in düsterer Phantasie und witziger Mystik; oder man vereinzelt das Zusammengehörige, durch zersplitternden Unverstand, bemüht sich nahverwandte Erscheinungen zu sondern, jeder ein eigen Gesetz unterzulegen, woraus sie zu erklären sein soll.

Da im Wissen sowohl als in der Reflexion kein Ganzes zusammengebracht werden kann usw.

Erfordernisse zu einem wissenschaftlichen Kunstwerke: man müßte keine der menschlichen Kräfte bei wissenschaftlicher Thätigkeit ausschließen. Die Abgründe der Ahnung, ein sicheres Anschauen der Gegenwart, mathematische Tiefe, physische Genauigkeit, Höhe der Vernunft, Schärfe des Verstandes, bewegliche sehnsuchtsvolle Phantasie, liebevolle Freude am Sinnlichen, nichts kann entbehrt werden zum lebhaften fruchtbaren Ergreifen des Augenblicks, wodurch ganz allein ein Kunstwerk, von welchem Gehalt es auch sey, entstehen kann.— Sie können jeden Augenblick hervortreten, wenn sie nicht durch Vorurtheile, durch Eigensinn einzelner Besitzender und wie sonst alle die vorkommenden zurückschreckenden und tödtenden Verneinungen heißen mögen —

Denn ob wir gleich, was Wissenschaft und Kunst betrifft, in der seltsamsten Anarchie leben, die uns von jedem erwünschten Zweck immer mehr zu entfernen scheint

Von der Natur. Sie spielt ein Schauspiel: ob sie es selbst sieht, wissen wir nicht und doch spielt sie’s für uns, die wir in der Ecke stehen.— Ihr Schauspiel ist immer neu, weil sie immer neue Zuschauer schafft. Leben ist ihre schönste Erfindung, und der Tod ist ihr Kunstgriff, viel Leben zu haben. Goethe.

Von der Gelehrten-Republik ist oft die Rede, aber nicht von der Genialen-Republik. In dieser geht es so zu:—ein Riese ruft dem andern zu, durch den öden Zwischenraum der Jahrhunderte, ohne daß die Zwergenwelt, welche darunter wegkriecht, etwas mehr vernähme als Getön, und mehr verstände als daß überhaupt etwas vorgeht. Und wiederum, dies Gezwerge treibt da unten unaufhörliche Possen und macht großen Lärm, schleppt sich mit dem, was jene haben fallen lassen, proklamirt Heroen, die selbst Zwerge sind, wovon jene Riesengeister sich nicht stören lassen, sondern ihr hohes Geistergespräch fortsetzen. Schopenhauer.

Meine Zeitgenossen haben durch die gänzliche Vernachlässigung meiner Leistungen und derweiliges Celebriren des Mediokren und Schlechten alles Mögliche mich an mir selbst irre zu machen. Schopenhauer.

Das Genie der Kreuzträger der Menschheit, um sie aus Rohheit und Barbarei zu erlösen. Schopenhauer.

Es zwingt sich mir Alles auf, ich sinne nicht mehr drüber, es kommt mir alles entgegen, und das ungeheure Reich simplificirt sich mir in der Seele, daß ich bald die schwerste Aufgabe gleich weglegen kann. Wenn ich nur jemandem den Blick und die Freude mittheilen könnte, es ist aber nicht möglich. Und es ist kein Traum, keine Phantasie; es ist ein Gewahrwerden der wesentlichen Form, mit der die Natur nur gleichsam immer spielt und spielend das mannigfaltige Leben hervorbringt. Hätt’ ich Zeit in dem kurzen Lebensraum, so getraute ich mich es auf alle Reiche der Natur—auf ihr ganzes Reich auszudehnen. G.

Ich habe es oft gesagt und werde es noch oft wiederholen, die causa finalis der Welt- und Menschenhändel ist die dramatische Dichtkunst. Denn das Zeug ist sonst absolut zu nichts zu brauchen. G.

Bei der anatomischen Entdeckung. Ich habe eine solche Freude, daß sich mir alle Eingeweide bewegen.

Es giebt zwei Arten der Kultur, die hellenische und die römische: die erstere ein natürliches Gewächs, das in allen seinen Gestalten und Gliedern die wesentliche Form immer wieder spielend umschreibt, so daß die ungeheure Vielheit sich dem betrachtenden Auge simplificirt: die andre eine vornehme Convention und Dekoration, mit entlehnten, auch vielleicht nicht verstandenen, aber in’s Prachtvolle und Üppige oder Zierliche umgedeuteten Formen.

Ist das Leben eines Volkes unter die griechisch oder römisch geartete Herrschaft der Kunst gerathen, so reden wir von der Kultur dieses Volkes: welche Stellung wird aber die Philosophie zu der fest und normativ gewordenen Herrschaft der Kunst über das Leben einnehmen, wenn diese Kunst in einem Falle Natur, im anderen Convention ist? Beantworten wir diese Frage zuerst aus einer Analogie.

Es ist meine Absicht, Jünglinge, die der lateinischen und der griechischen Sprache fähig sind, durch eine einfache Erzählung von den großen griechischen Meistern der Philosophie zu unterhalten.

Vorträge über die griechische Philosophie.
Erster Theil.

Здоровая интроспекция, без подтачивания себя; не с фантазиями и сказками, а с чистым и отважным стремлением к созерцанию неисследованной глубины — вот редкостный дар. Гёте.

Два подхода стали злополучными орудиями, с помощью которых создаются препоны для науки и условия для запаздывания в ее развитии: это сближение и соединение — при участии мрачной фантазии и надуманного мистицизма — удаленных друг от друга вещей; либо разъединение того, что связано — посредством дробящего всё неразумия, которое старается разделить родственные явления, подчинить каждое из них собственному закону и объяснить исходя из него.

Поскольку в познании, как и в рефлексии, невозможно достичь целостности и т. д.

Требования, предъявляемые к научному произведению искусства: занимаясь научной деятельностью, не следовало бы исключать ни одну из сил человеческого духа. Бездны предчувствия, уверенное наблюдение над современностью, математическая глубина, физическая точность, возвышенность разума, острота рассудка, беспокойная тоскующая фантазия, любовная радость чувственности — ни от чего нельзя отказаться, все необходимо для живого плодотворного постижения мгновения, благодаря чему становится возможно произведение искусства, безразлично какого содержания. Все эти силы могут проявиться в каждое мгновение, если только их обладатель не отпугнет их предрассудками, упрямством и множеством других разрушительных и мертвящих отрицаний —

Ибо сейчас мы живем — что касается науки и искусства — в странном состоянии анархии, вследствие которого мы, кажется, все дальше отклоняемся от нашей цели —

О природе. Она играет спектакль: знает ли она об этом сама, нам не известно, и все же она играет этот спектакль для нас, стоящих в уголке. Ее игра всегда нова, потому что она создает все новых зрителей. Жизнь — лучшая из ее выдумок, а смерть — это ее художественный прием, чтобы жизни было много. Гёте.

О республике учёных говорят часто, но не о республике гениев. В последней дело обстоит так: один великан окликает другого через пустое пространство столетий, а мир карликов, ползающий внизу, не слышит ничего, кроме гула, и не понимает ничего, кроме того, что нечто происходит. И снова эти карлики непрерывно разыгрывают внизу свои дурацкие фарсы и поднимают большой шум, тащат к себе то, что те уронили, провозглашают героями самих карликов — всё это нимало не мешает великанам продолжать свой высокий духовный разговор. Шопенгауэр.

Мои современники, которые полностью пренебрегают моими достижениями и одновременно прославляют посредственное и плохое, сделали все возможное, чтобы ввести меня в заблуждение относительно себя самого. Шопенгауэр.

Гений — это крестоносец человечества, избавляющий его от грубости и варварства. Шопенгауэр.

Мне всё навязывается само собой, я больше об этом не размышляю, всё идёт мне навстречу, и громадное царство упрощается в душе, так что совсем скоро я смогу отложить в сторону труднейшую задачу. Если бы только мог передать кому-нибудь взгляд и радость — но это невозможно. И это не сон, не фантазия; это постижение существенной формы, с которой природа как бы всегда играет и, играя, порождает многообразную жизнь. Если бы у меня хватило времени в кратком жизненном пространстве, я бы отважился распространить это на все царства природы — на всё её царство. Гёте.

Я часто говорил и буду еще часто повторять, что causa finalis всего, что происходит в мире и между людьми, — это произведение драматического искусства. Ибо в остальном вся эта чушь абсолютно ни к чему не пригодна. Гёте.

Перед лицом анатомического открытия. Меня охватила такая радость, во мне все внутренности пришли в движение.

Существует два рода культуры, эллинистическая и римская: первая — естественна, как растение, которое во всех своих образах и частях все снова и снова представляет, играя, форму, так что всякое разнообразие обретает в созерцающем сознании простой порядок и строй: другая же предстает как изысканная конвенция и декорация с заимствованными и, возможно, непонятыми формами, переключенными в великолепие, пышность или изящество.

Если жизнь народа попадает под власть искусства греческого или римского типа, то мы говорим о культуре этого народа. Но философия — в каком отношении будет она находиться к прочному и сделавшемуся нормой господству искусства над жизнью, если это искусство в одном случае есть природа, в другом — традиция? Ответим на этот вопрос вначале с помощью аналогии.

Мое намерение — развлечь юношей, знающих латынь и греческий, простым рассказом о великих философских умах Греции.

Лекции по греческой философии.
Часть первая.