Erster Tag, 28. September.

Samstag.

Mit einem Baseler Ehepaar, das ich nicht kannte, aber zu kennen scheinen mußte.

Von Baden aus an Lisbeth telegraphirt: Gefälligkeit des Hr. Haller aus Bern, der mir seine Karte giebt.

In Zürich fast angelangt, entdecke ich als Wagengenossen den guten Götz, der mir von seiner durch Kirchners Weggang vermehrten musikalischen Thätigkeit in Zürich, sowie von seiner in Hannover aufzuführenden Oper berichtet.

Von Zürich an fahre ich dritter Klasse bis Rapperschwyl, in guter bescheidener Gesellschaft, aber frostig, so daß ich den Muth verliere, bis Chur durchzufahren. In R. nehme ich wieder zweite Klasse, bis Weesen. Hier finde ich den Wagen des Hotel Schwert und fahre mit ihm. Hübsch behagliches, doch recht leeres Hôtel, in dessen Speisesaal ich allein esse.

Am ganzen Nachmittag klare goldne Herbstverklärung: die fernsten Schneeberge sind sichtbar. Abends vor Zürich erschien die ganze Kette in herrlichstem Stahlgrau.

Etwas Kopfschmerzen augenblicklich.

Zweifelhafte Nacht, mit gewaltsamen Träumen.

Sonntag. Ich erwache mit Kopfschmerz. Mein Fenster führt auf den Wallensee: die Sonne geht auf seinen theils beschneiten Gipfeln auf. Ich frühstücke und gehe noch etwas an den See. Dann auf den Bahnhof, sehe mir aber noch die höher gelegene und neuer erscheinende Pension Speer an. Reiner Morgen. Ich fahre nach Chur, II Classe, aber mit fortwährend wachsendem Unbehagen, trotz der besonders reichen Aussicht—See, Ragaz usw. In Chur merke ich, daß ich unmöglich weiter fahren kann, refüsire die Anfrage des Postbeamten und ziehe mich schnell in das Hôtel Lukmanier zurück. Dort giebt man mir ein Zimmer mit guter Aussicht, aber schnell lege ich mich zu Bett. Drei Stunden habe ich geschlafen—fühle mich besser und esse. Ein besonders gefälliger und kluger Kellner macht mich auf Bad Passug aufmerksam: ich erinnere mich. In Stadt Chur ist Sonntagsruhe und Nachmittagsstimmung. Ich steige ganz bequem die Landstraße empor; herrlicher Rückblick, fortwährend sich erweiternde und wechselnde Umsicht. Nach einer Viertelstunde kleiner abführender Pfad, Tannenwald schöner Schatten—denn es war bis dahin ziemlich warm. Die Schlucht, durch die die Rabiusa braust, kann ich nicht genug preisen. Brücken führen bald an das rechte bald linke Ufer. Der Weg über Wasserfälle in die Höhe führend. An Ort und Stelle erwartete ich irrthümlich ein Pensionshaus, fand aber nur eine ländliche Wirthschaft, doch mit Sonntagsgästen, schmausenden und Kaffee trinkenden Familien. Zuerst trinke ich an den Sodaquellen drei Gläser: oben auf einem Balkon eine Flasche weißen Asti und ebenfalls jenes Wasser: dazu esse ich, bereits mit verändertem Kopf und leidlichem Appetit, Ziegenkäse. Ein Mann mit chinesischen Augen, der an meinem Tisch sitzt, bekommt auch ein Glas Asti: er dankt und trinkt mit sehr geschmeichelten Empfindungen. Dann händigt mir die Wirthin eine Anzahl Analysen und Schriftchen ein: zum Schlusse führt mich der Wirth Sprecher herum und läßt mich von allen Quellen trinken; zeigt den Reichthum an noch nicht gefaßten Hauptquellen und bietet mir, mein Interesse gewahrend, eine Genossenschaft zur Gründung eines Hôtels usw. an. Das Thal ist äußerst anziehend, für einen Geologen von unergründlicher Mannichfalitgkeit, ja Wunderlichkeit. Es finden sich Graffite, dann Ocker mit Quarzen, vielleicht Goldlager usw. man sieht die Steingänge auf das seltsamste gebogen, abgelenkt, zerstückt, wie etwa beim Axenstein am Vierwaldstättersee, nur viel kleiner und wilder.— Spät, gegen Sonnenuntergang, gehe ich zurück: die fernsten Spitzen glühen. Endlich tritt Glück und einige Zufriedenheit ein. Ein kleines Kind mit blassen Haaren sucht sich Nüsse und ist drollig. Endlich holt mich ein altes Paar ein, mich anredend und somit auch von mir Gegenrede empfangend. Er ein alter Graukopf, der Tischlermeister ist oder war und vor 52 Jahren auch in Naumburg, auf seiner Wanderschaft, an einem heißen Tage war. Sein Sohn ist Missionar in Indien, seit 1858, und wird für nächstes Jahr in Chur erwartet, um seinen Vater noch einmal zu sehen. Die Tochter ist mehreremal in Aegypten gewesen und war in Basel mit Pastor Riggenbach befreundet. Im Hotel angelangt schreibe ich etwas und esse. Ein Italiäner, der mir gegenüber sitzt, redet mich an: mangelhafte Verständigung, da er nicht deutsch spricht. Er war in Baden und wollte sich erholen. Ein Jude reist morgen leider um dieselbe Stunde (5 früh) mit mir ab: ich tröste mich, in Thusis auszusteigen.

Dritter Tag. Um vier geweckt: um fünf soll die Post gehen. Widerwärtiges Wartezimmer. Der Mann um diese Stunde etwas Scheußliches, rülpsend und gähnend.

Mein Fenster in Splügen: die Strasse kommt von Chur her.

Первый день, 28 сентября.

Суббота.

Встреча с супружеской четой из Базеля, которую я не знал, но должен был делать вид, что знаю.

Из Бадена телеграфировала Лизбет: любезность г-на Галлера из Берна, который дал мне свою карточку.

Почти добравшись до Цюриха, я обнаружил, что в одном вагоне со мной путешествовал миляга Гец, который рассказал мне о своей, активизировавшейся с уходом Кирхнера, музыкальной деятельности в Цюрихе и о своей опере, намеченной к постановке в Ганновере.

Из Цюриха отправился третьим классом до Рапперсвиля в приятном обществе скромных людей, только было довольно холодно, и я уже отчаялся когда-нибудь добраться до Кура. В Р. снова беру второй класс, до Везена. Оттуда еду дальше в экипаже, присланном гостиницей «Шверт». Удобный, красиво обставленный отель, но почти пустой, в ресторане я один.

После полудня устанавливается ясная осенняя погода, золотая осень: хорошо видны самые дальние снеговые вершины. Вечером в стороне Цюриха показалась целая гряда великолепного стального цвета.

Чувствую несильную головную боль.

Ночь сомнительная, с тяжелыми снами.

Воскресенье. Просыпаюсь с головной болью. Мое окно выходит на Валленское озеро: из-за гор, частью заснеженных, встает солнце. Я завтракаю и иду к озеру. Потом на вокзал, но по дороге еще осматриваю, как выглядит пансион «Шпеер», расположенный выше в горах. Свежее утро. Еду в Кур, вторым классом, но чувствую нарастающее недомогание, несмотря на особенно красивый вид — озеро, Рагац и т. д. В Куре понимаю, что дальше ехать не могу, отказываюсь от почтовой кареты и поскорее уединяюсь в гостинице «Лукманье». Мне дают комнату с хорошим видом из окна, но я тут же ложусь. Проспал три часа — чувствую себя лучше, ем. Один особенно услужливый и сообразительный кельнер обращает мое внимание на Бад Пассуг: я вспоминаю. В городе Кур царят воскресный покой и послеобеденная атмосфера. Легко поднимаюсь по проселочной дороге; позади великолепный вид; панорама все более расширяется и становится все разнообразнее. Через четверть часа выхожу на узкую боковую тропинку, вокруг ельник, тень приятна, т. к. до этого было довольно жарко. Ложбина, по которой течет бурливая Рабиуза, заслуживает самых восторженных похвал. На правый и на левый берег переброшены мосты. Дорога ведет мимо водопадов наверх. Прибыв на место, нахожу не пансионат, а только деревенскую харчевню, заполненную воскресными посетителями, пирующими или пьющими кофе. Сначала я выпиваю три стакана воды из садового источника, а наверху, на балконе, бутылку белого «Асти» и снова ту же воду; заедаю все это козьим сыром. С головой уже полегче и аппетит у меня неплохой. Мужчине с раскосыми глазами, который сидит со мной за одним столом, тоже приносят бокал «Асти»: он благодарит и пьет с видимым удовольствием. Потом хозяйка вручает мне множество листочков с анализом воды: наконец, хозяин по фамилии Шпрехер устраивает для меня экскурсию и дает попробовать воду из каждого источника; показывает, как много вокруг еще не использованных скважин, и, видя мой интерес, предлагает вступить с ним в пай, чтобы устроить тут отель и т. п. Долина очень привлекательна, геолог нашел бы здесь неисчерпаемое разнообразие пород, даже удивительные явления. Встречаются графиты, охра с кварцами, возможно, золото и т. д. Дорожки среди камней извиваются самым неожиданным образом, прерываются, пересекаются друг с другом, так же как в Аксенштейне, только здесь все более запущено. — Поздно вечером, перед самым закатом, возвращаюсь назад: далекие верхушки деревьев пылают. Наконец приходит ощущение счастья и довольства. Любуюсь маленьким светловолосым мальчуганом, который ищет на земле орехи и выглядит очень забавно. Меня нагоняет пожилая чета, они заговаривают со мной и я отвечаю. Он — с сединой, столяр, или был им раньше, и пятьдесят два года назад, во время своих странствий, был в Наумбурге. Его сын — миссионер в Индии, живет там с 1858 года и на будущий год должен приехать в Кур, чтобы успеть еще напоследок повидаться с отцом. Дочь много раз бывала в Египте и дружила с пастором Гигенбахом из Базеля. Вернувшись в гостиницу, я кое-что записываю и иду ужинать. Итальянец, сидящий за столом напротив, заводит разговор: понимать его трудно, т. к. он не говорит по-немецки. Он был в Бадене и собирался еще несколько дней здесь отдохнуть. К несчастью, завтра рано утром (в пять) вместе со мной отсюда уезжает один еврей; но утешает то, что в Тузисе я уже выхожу.

Третий день. В четыре утра меня будят: в пять почта отправляется. Отвратительный зал ожидания. Человек в такой час — нечто отталкивающее, откашливается и зевает.

Мое окно в Шплюгене: дорога идет из Кура.

23. Зима 1872—1873