Das Christenthum, ursprünglich Sache des Talentes, mußte demokratisirt werden. Langsames Ringen zur Weltreligion, nur indem alles Vertiefte, Esoterische, dem Einzelnen Talentvollen Zugängliche exstirpirt wurde.— Dadurch trat auch der Optimismus wieder hinein, ohne den eine Weltreligion sich nicht halten kann. Purgatorio und sind seine Schöpfungen.

Das certamen Hesiodi et Homeri.
Die Homerfrage.
Die Hesiodfrage.
Demokrit und die Vorplatoniker.
Sokrates und die Tragödie.
Freundschaftsbegriff. Musik und Cultus.
Die christliche Religion als ethische Demokratie.
Platonische Frage. Die aristotelische Aesthetik.
Delphi als Herd der Staatsreligion.
Der Bacchuskult und der Alexanderzug.
Der platonische Staat (der kretische Staat als Musikstaat).

Die Demokratie als Rationalismus siegend und kämpfend mit dem Instinkt: letzterer verzerrt sich.

Einleitung. “Der Lehrer.” (Das Germanenthum.)
Die Sklaverei etwas Instinktives im Hellenenthum.
Idealisirung des Geschlechtstriebes bei Plato.
Alexandrinismus der römischen Dichtung.
Das ägyptisirende Hellenenthum.

Das Christenthum siegte als unmystische Offenbarungsreligion über eine ganz mystisch gewordene Welt.

Ungeheure Einwirkung der Wissenschaft: für den mußte erst eine Lebensart geschaffen werden: im ersten Griechenland war er unmöglich.

Die hellenischen Wahnvorstellungen als nothwendige und für das Hellenenthum heilsame Vorkehrungen des Instinktes.

Das Griechenthum muß nach den Perserkriegen zu Grunde gehn. Jene waren das Erzeugniß starker und im Grunde unhellenischer Idealität. Das Grundelement, der heiß und glühend geliebte Kleinstaat, der sich im Ringkampf mit den anderen bethätigte, war bei jenem Kriege überwunden worden, vor allem ethisch. Bis zu ihm existierte nur der trojanische Krieg. Nach ihm der Alexanderzug.

Die Sage hatte die Trojaner hellenisirt: es war jener Krieg ein Wettspiel der hellenischen Götter.

Höhepunkt der Philosophie bei den Eleaten und Empedocles.

Der “Wille” des Hellenischen ist mit dem Perserkrieg gebrochen: der Intellekt wird extravagant und übermüthig.

Alterthümliche Betrachtungen.

1. Homer und die klassische Philologie.
2. Homer als Wettkämpfer.
3. Das griechische Musikdrama.
4. Socrates und die Tragödie.
5. Democrit.

Also im Herbst 1872 können die “Betrachtungen” fertig sein.
Im Winter sollen sie erscheinen.
Im Herbst 70 soll Homer als Wettkämpfer erscheinen.
Im Herbst 71 Laertius Diogenes.
Im Herbst 72 Betrachtungen.

Das Musikdrama im griechischen Alterthum.
Sokrates und die griechische Tragödie.

Die Musik ist eine Sprache, die einer unendlichen Verdeutlichung fähig ist.

Die Sprache deutet nur durch Begriffe, also durch das Medium des Gedankens entsteht die Mitempfindung. Dies setzt ihr eine Grenze.

Dies gilt nur von der objektiven Schriftsprache, die Wortsprache ist tönend: und die Intervalle, die Rhythmen, die Tempi’s, die Stärke und Betonung sind alle symbolisch für den darzustellenden Gefühlsinhalt. Dies ist zugleich alles der Musik zu eigen. Die größte Masse des Gefühls aber äußert sich nicht durch Worte. Und auch das Wort deutet eben nur hin: es ist die Oberfläche der bewegten See, während sie in der Tiefe stürmt. Hier ist die Grenze des Wortdramas. Unfähigkeit, das Nebeneinander darzustellen.

Ungeheurer Prozeß des Veraltens in der Musik: alles Symbolische kann nachgemacht werden und dadurch todtgemacht: fortwährende Entwicklung der “Phrase.”

Darin ist die Musik eine der flüchtigsten Künste, ja sie hat etwas von der Kunst des Mimen. Nur pflegt das Gefühlsleben der Meister eine geraume Zeit voraus zu sein. Entwicklung der unverständlichen Hieroglyphe bis zur Phrase.

Die Dichtung ist häufig auf einem Wege zur Musik: entweder indem sie die allerzartesten Begriffe aufsucht, in deren Bereich das Grobmaterielle des Begriffs fast entschwindet

Wort und Musik in der Oper. Die Worte sollen uns die Musik deuten, die Musik aber spricht die Seele der Handlung aus. Worte sind ja die mangelhaftesten Zeichen.

Wir werden durch das Drama zur Phantasie des Willens angeregt, ein scheinbar unsinniger Ausdruck; durch das Epos zur Phantasie des Intellekts, speziell des Auges.

Ein gelesenes Drama kann die Phantasie des Willens nicht recht zur Aufregung und Produktion stimmen, weil die des Schauens zu sehr stimulirt ist.

In der Lyrik treten wir nicht aus uns heraus: aber wir werden zur Produktion eigener Seelenstimmungen angeregt, meistens durch.

Lessing als der ideale Gelehrte, Herder der ideale Dilettant.

Wer nicht mehr den Muth hat Wunder zu erleben, der -laufe zum Protestantenverein—ultima ratio rationis —

Bei der Musik, als bei einer Kunst, in der das Walten des Instinktes übergewaltig ist, erlebt man täglich, wie der Einzelne sein veto gegen Künstler und Kunstwerke ausspricht, wo die Grenze des Verstandenen und Unverständlichen für ihn gekommen ist. Wir wären von allen Musen der Tonkunst verlassen, wenn sie uns um Erlaubniß fragen müßten: aber sie kommen, die Freundlichen, Tröstlichen freiwillig und haben auch jene kräftige Sprache nicht verlernt, mit der sie weiland die böotischen Bauern anredeten: ihr Hirten des Feldes, faules unangenehmes gefräßiges Gesindel!

Derselbe Trieb, der im Anhören des Epos seine Befriedigung fand, fand sie später im Drama. Dadurch erweist sich das Drama als vollkommene Form des Epos. Verwirklichung der bis dahin nur eingebildeten Gemälde:

Die angebliche Scheidung in schöpferische und kritische Naturen ist eine Täuschung, aber eine sehr palpable und unter Geistern der mittleren Zone recht beliebte.

Dies alles soll nur verdeutlichen, wie wichtig und bestimmend für unser als der Spätergeborenen Urtheil jede Kunde ist, die uns über das persönliche Verhalten großer Künstler und Denker zu einander ins Klare setzt. Bei ihnen wirkt vor allem die ganz untrügliche Weisheit ihres Instinktes, mit der sie das Echte und Gute auch unter unscheinbarer Hülle, auch bei noch so großer zeitlicher und räumlicher Entfernung als etwas ihnen Verwandtes entdecken. Mit der Wünschelruthe dieses Instinktes deuten sie auf dunkle Stätten der Vergangenheit, wo Schätze zu haben sind, mit derselben Wünschelruthe verwandeln sie, was in der Gegenwart als Gold gilt, in schwarze Kohle. Die kleine Gemeinde dieser in allen Jahrhunderten zerstreuten und doch sich treulich die Hände reichenden Genien führt ein unerbittlich hartes oligarchisches Regiment, gegen das es keinen Schutz giebt als in der zeitweiligen Täuschung des Wahnes. Ohne diesen Wahn aber würden es jene schon erwähnten Geister der Mittel- und Unterwelt nicht im Dasein aushalten können: für sie ist er ein betäubender zauberischer Trank, den sie schlürfen, um zu leben: wenn seine Macht plötzlich sich kraftlos erwiese, so würden sie sofort von der Leiter herabstürzen, an deren Stufen sie mühsam klimmen. In diesem traumhaften Zustand sehen sie die obersten Sprossen der Leiter und die dort stehenden Genien: aber sie erscheinen dem Wahnverblendeten weniger ferne und voll von schwarzen Flecken, mit dem Ausdrucke niederer Leidenschaften in den Zügen und unter einander beständig uneins und scheelsichtig.

Dies sind die fundamentalen Sätze einer litterar-historischen Forschung: was uns aus dem Alterthum an Urtheilen überliefert ist, ist entweder congenial oder nicht, im letzteren Falle jedenfalls verzerrend, abblassend, entweder panegyrisch, mikrologisch, feindselig usw.

Hier frage ich nun sofort: ist es die Ausgeburt jenes Wahnes oder das unendlich schätzbare Zeugniß eines großen Genius über den anderen, was sich in jener symbolischen Erzählung vom wettkämpfenden Homer verbirgt? Homer, der in

Indem sie das Genie moralisch herunterdrücken, fühlen sie sich vor seinem Intellekt nicht mehr geblendet, sondern recht nahe.

NB. Es ist nöthig den Wahn deutlicher zu beschreiben: in seiner litterar-historischen Wirkung, in dem Streben alles Glänzende möglichst dunkel zu färben.

Es ist das Zeugniß eines ethischen Genies, voll der äußersten Unverzagtheit vor der öffentlichen Meinung: es ist gar kein aesthetisches Urtheil, weil Homer und Hesiod nur Namen für Stoffe sind, nicht formale Differenzen.

Nur in der Höhe wird Frieden: in der mittleren Region des Geistes stößt alles im heftigsten Kampf auf einander.

Alles Halbe Schwächliche Hinkende wird schonungslos von diesen Gewaltherrschern zermalmt: kein Despotismus ist größer als der im Reiche des Geistes. Es giebt eine einzige Rettung vor ihnen, die Blindheit, der Wahn des Einzelnen. In diesem Wahne sieht der Verblendete die Kluft nicht.

Eine glückliche Verblendung hält sein Auge.

Es ist ein Aberglaube, daß die Herrschaft dieser Geister zu Recht bestehe durch die Souveränität der Masse: sie selbst haben sich berufen, wie sich jene sieben Weisen des Alterthums berufen haben, indem jeder Einzelne die Ehre der goldenen Schale und den Preis des weisesten Sterblichen einem Anderen zuerkannte, bis der Kreis sich schloß, nach dem allgültigen Grundsatz: weise muß man sein, um den Weisen zu erkennen.

Große Genies sind den Alltagsfliegen unfaßbar und recht eigentlich unberechenbar. Wenn sich trotzdem eine richtige Werthschätzung derselben allmählich festsetzt, so sind ihre verwandten Geister diejenigen, die sie erkannt haben. Die ganze Summe von aesthetischen Urtheilen läßt sich auf die großen Genien zurückführen: es giebt wenig Urtypen. Deshalb ist die Stellung großer Geister zu einander so erstaunlich wichtig. Ihr Urtheil hat einen stärkeren Instinkt und eine tiefere bewußte Einsicht hinter sich.

Die Alten haben solche Urtheile sorgfältig bewahrt.

Es wäre nicht wunderbar, wenn ein Grammatiker auch ein Zusammentreffen von Hesiod und Homer fingirt hätte.

Die sichere und nie entschwundene Schätzung von Homer ist bei den Griechen der ältesten Zeit ein großes Räthsel: wenn sie überhaupt existirt hat. Aber die Alleinherrschaft von Ilias und Odyssee ist erst später, offenbar durch die Kykliker anerkannt worden. Dies zeigt am besten, wie hoch sie stehen.

Die unbedingte Schätzung Homer’s ist bei den Griechen (auch der besten Zeit) reiner Instinkt. Wie mögen sie nun diese homerische Welt empfunden haben?

Wunderbar! gleich an der Schwelle der griechischen Litteratur steht das höchste Meisterwerk.

Wer über die großen Meister der Kunst und des Gedankens eine im Ganzen treffende Werthschätzung derselben, das Eigenthum aller sogenannten Gebildeten, sieht, so viele richtige Urtheile verbreitet findet, und sich über deren Verbreitung und anstandslose Geltung zu verwundern vermag: der wird auch bei weiterem Nachdenken dazu kommen, nicht etwa von der Urtheilsfähigkeit des vulgus besser zu denken, sondern den Ursprung der richtigen Urtheile an der richtigen Quelle zu suchen lernen, nämlich bei jenen großen Genien selbst, um deren Beurtheilung es sich handelt. Daß die guten Einsichten, von ihnen entweder schriftlich oder im mündlichen Verkehr kundgegeben, nachher sich verbreiten, das geschieht unter Beihülfe der Eitelkeit, der Geistesaffektation, oft auch in einer später eintretenden sklavischen Verehrungswuth usw. Die vereinzelten Stimmen jener großen Künstler und Denker übertönen die Weltgeschichte, so laut und unruhig sie sich mit ihrem Kriegslärm und Staatsaktionen geberden mag. Sie dringen durch, trotzdem sich gegen jeden Genius ein wüster Lärm der herrschenden mediokren Köpfe erhebt, trotzdem daß seinem Urtheile gegenüber sich unzählige mit Geschrei vorgetragene Verkehrtheiten in Geltung und Ansehen setzen wollen: sie dringen durch wie ein Orgelpunkt unerschüttert und unabgelenkt unter dem rauschendsten Stimmengewirr bleibt und am Schluß siegreich und heldenmäßig hervorkommt. Die herrschende Aesthetik einer halbwegs gebildeten Zeit, insofern sie auf Urtheile und Werthabschätzungen der großen Meisterwerke gegründet ist, ist nichts als eine dogmatisch vorgetragene und systematisch zusammengestellte Spruchsammlung der wahrhaft urtheilsfähigen Köpfe d.i. der Schöpfer jener großen Meisterwerke selbst, als solche aber niemals fertig, sondern immer der Revision und Vervollständigung des nächsten Genies entgegensehend.

Allem Schaffen haftet etwas Dunkles Elementares an. Das Selbstbewußtsein hat eine Binde vor den Augen. Homer ist blind. Dies gilt von den reflektirtesten Zeitaltern. Von der bewußten Aesthetik des homerischen Zeitalters kann man sich kaum einen hinreichend naiven Begriff machen. Hier war alles Trieb. Die Zuhörer waren noch unreflektirter: wie Kinder Mährchen hören, schätzten sie die Sänger ab, nach dem besten Stoffe. Aber der Sänger trat ihnen überhaupt zurück: der Stoff ist das Begehrte. Eigenthum und Fremdthum sind bei den Dichtern solcher Zeiten noch nicht ausgebildet.

Alle Anschauungen der homerischen Frage, die von dem Dichtergenius Homer ausgehen, verfehlen die Erklärung des Homer.

Die Stofflichkeit in der alten Agonsage ausgedrückt:

Welcker’s Auffassung ein,

Hoffmanns “Dichter” unnöthig.

Es ist Unsinn von einer Vereinigung von Drama Lyrik und Epos im alten Heldenliede zu sprechen. Denn als das Dramatische wird hier genommen das Tragische: während das unterschiedlich Dramatische nur das Mimische ist.

Der erschütternde Ausgang, und haben gar nichts mit dem Drama zu thun: und sind der Tragödie zu eigen, nicht indem sie Drama ist. Jede Geschichte kann sie haben: die musikalische Lyrik aber am meisten. Wenn das langsame aber ruhige Entfalten von Bild um Bild Sache des Epos ist, so steht es als Kunstwerk überhaupt höher. Alle Kunst verlangt ein “außer sich sein,” eine; von hier aus geschieht der Schritt zum Drama, indem wir nicht in uns zurückkehren, sondern in fremdes Sein einkehren, in unserer; indem wir uns als Verzauberte geberden. Daher das tiefe Erstaunen beim Anschauen des Dramas: der Boden wankt, der Glaube an die Unlöslichkeit des Individuums.

Auch bei der Lyrik sind wir erstaunt, unser eigenstes Fühlen wieder zu empfinden, es zurückgeworfen zu bekommen aus anderen Individuen.

Die Entstehung der dramatischen Grundgesetze soll erklärt werden.

Die großen Aufzüge mit Darstellungen waren schon Drama.

Das Epos will, daß wir Bilder vor Augen bekommen.

Das Drama, das die Bilder gleich vorführt —

was will ich, wenn ich ein Bilderbuch ansehe? ich will es verstehn.

Also umgekehrt: ich verstehe den epischen Erzähler und bekomme Begriff auf Begriff in die Hand: jetzt helfe ich mit der Phantasie nach, fasse alles zusammen und habe ein Bild. Damit ist das Ziel erreicht: das Bild verstehe ich, weil ich selbst es erzeugt habe.

Beim Drama gehe ich vom Bilde aus: wenn ich jetzt ausrechne, das und das hat dies zu bedeuten, so entgeht mir der Genuß. Es soll “selbstverständlich” sein.

Es soll Leute geben, welche zuerst die Vorrede lesen, bevor sie das Buch lesen. doch ohne sich zu letzterem damit zu verpflichten. Noch andre sollen gar nur grundsätzlich das erstere thun. Sie wollen schwerlich etwas lernen, aber fremde Personen, besonders in solchen eiteln, offenbusigen und hochklopfenden Vorreden, machen sie neugierig: wie überhaupt die Gier nach dem Persönlichen auch unter oftmals nur der Grund aller ihrer ist.

Damit die erste Gattung wisse wie ich sie schätze, die letzte wie sehr ich sie verachte, soll von jetzt ab in der Vorrede gar nicht von mir die Rede sein:

Die ältesten Dichter.
Die alten Philosophen.
Die

Zur Dichter- und Philosophengeschichte Griechenlands.

Die Orphiker.
Homer und Hesiod.
Demokritea.

Über die. Stellung der Philosophen im bürgerlichen Leben. Stellung der Dichter.

Indogermanische Aesthetik: das Drama zu Lyrik und Epos.

Laertius.
Suidas und Hesychius.

Einleitung. Geschichte der Entwicklung der aesthetischen Anschauung bei den Griechen.

Damit verbunden die Entwicklung der Vorstellungen über die alten Epiker.

Die Entwicklung des Apollinischen zum Lehrsatze.

Hesiod zu Homer wie Socrates zur Tragoedie.

Христианство, первоначально дело таланта, должно было демократизироваться. Длительная борьба за то, чтобы стать мировой религией, ценой того, что все глубокое, эзотерическое, доступное одинокому таланту, было исключено. — Благодаря этому снова нашлось место оптимизму, без которого не может продержаться ни одна мировая религия. Purgatorio и [пропущено] стали его результатами.

Certamen Hesiodi et Homeri.
Гомеровский вопрос.
Гесиодовский вопрос.
Демокрит и доплатоники.
Сократ и трагедия.
Понятие дружбы. Музыка и культ.
Христианская религия как этическая демократия.
Платоновский вопрос. Эстетика Аристотеля.
Дельфы как кузница государственной религии.
Культ Вакха и поход Александра.
Государство Платона (Крит как государство музыки).

Демократия как побеждающий и борющийся против инстинктов рационализм: инстинкт пожирает сам себя.

Введение. «Учитель». (Германский принцип.)
Рабство как нечто инстинктивное в эллинизме.
Идеализация полового инстинкта у Платона.
Александрийство римской поэзии.
Египтствующий эллинизм.

Христианство как не-мистическая религия откровения одержало победу над миром, совершенно проникшимся мистицизмом.

Колоссальное влияние науки: для него вначале необходимо было сформировать образ жизни: в первой Греции это было невозможно.

Эллинистические иллюзии как необходимые и целительные для эллинизма защитные механизмы инстинкта.

После персидских войн греческий мир должен был погибнуть. Эти войны были следствием сильного и в основе своей неэллинского идеализма. Базовый элемент, горячо и пламенно любимое малое государство, которое самоутверждается в единоборстве с другими, был в этой войне преодолен прежде всего этически. До того существовала только Троянская война. После — походы Александра.

Легенда эллинизировала троянцев: та война оказывалась соперничеством эллинских богов.

Вершина философии у элеатов и Эмпедокла.

«Воля» эллинства была сломлена войной с персами: интеллект становится экстравагантным и заносчивым.

Размышления о древности.

1. Гомер и классическая филология.
2. Гомер как участник агона.
3. Греческая музыкальная драма.
4. Сократ и трагедия.
5. Демокрит.

Итак, «Размышления» могут быть закончены осенью 1872 года.
Зимой они должны появиться в печати.
Осенью 70 должен выйти Гомер как агонист.
Осенью 71 Диоген Лаэртский.
Осенью 72 Размышления.

Музыкальная драма в Древней Греции.
Сократ и греческая трагедия.

Музыка — это язык, который способен к бесконечному означиванию.

Язык толкует только посредством понятий, т.е. общее чувство возникает посредством мысли. Это его ограничивает.

Это верно только для объективного письменного языка, язык устный звучит: и интервалы, ритмы, темп речи, сила звучания и интонационные ударения — все это символично по отношению к выражаемому содержанию чувства. Все это в то же время свойственно музыке. Однако основная масса чувств выражается не словами. И слово также только намекает: это поверхность слегка волнующегося моря, в глубине которого — буря. Здесь граница словесной драмы. Неспособность выразить соседствующее.

Колоссальный процесс устаревания в музыке: всё символическое можно воспроизвести подражательно и тем самым умертвить: непрерывное развитие «фразы».

В этой связи музыка — одно из самых эфемерных искусств, она даже чем-то напоминает искусство мимов. Только у мастеров жизнь чувства намного предвосхищает время. Развитие непонятных иероглифов до состояния фразы.

Поэзия часто встречается с музыкой на одном пути: либо, когда она ищет самых тонких понятий, в семантическом поле которых почти исчезает грубо-материальное, свойственное понятию

Слово и музыка в опере. Слова должны истолковывать для нас музыку, а музыка выражает душу происходящего. Слова — это самые неудовлетворительные знаки.

Драма пробуждает в нас фантазию воли, стремление выразить то, что кажется бессмысленным; эпос пробуждает фантазию интеллекта, особенно глаза.

Прочитанная драма не в силах возбудить фантазию воли, сделать ее продуктивной, потому что она слишком стимулирует фантазию созерцания.

В лирике мы не выступаем из самих себя: но мы чувствуем побуждение к продуцированию собственных душевных настроений, чаще всего посредством.

Лессинг как идеальный ученый, Гердер — идеальный дилетант.

У кого нет больше мужества переживать чудеса, тот — пусть бежит в протестантское общество — ultima ratio rationis —

В музыке, как в искусстве, где инстинкт хозяйничает особенно властно, чуть ли не каждый день можно видеть, как кто-то один накладывает вето на музыкантов и музыкальные произведения там, где для него пролегает граница понятого и непонятного. Нас покинули бы все музы, если бы им пришлось спрашивать нашего разрешения, но они приходят добровольно, благорасположенные и утешительные, не разучившиеся еще тому могучему языку, на котором они в иную пору обращались к беотийским крестьянам: эй, вы, пастухи полей, ленивый, отвратительный, прожорливый сброд!

Тот же инстинкт, который находил удовлетворение в восприятии эпоса, проявился позднее по отношению к драме. Тем самым драма оказывается совершенной формой эпоса. Реализацией картины, которая до этого существовала лишь в воображении:

Общепринятое разделение на натуры творческие и критические — иллюзия, но весьма внятная и популярная среди умов не самого высокого уровня.

Это хорошо показывает, насколько важным и определяющим является для нас, людей поздней эпохи, любое свидетельство, проясняющее личные отношения друг к другу больших художников и мыслителей. В них действует прежде всего никогда не обманывающая мудрость инстинкта, с помощью которой они открывают подлинное и великое как нечто родственное им самим, пусть даже оно скрыто под неприметной оболочкой, пусть удалено во времени и пространстве. Волшебной палочкой этого инстинкта указывают они на темные провалы прошлого, где залегают сокровища, той же волшебной палочкой они превращают в черные уголья то, что современность считает золотом. Маленькая община этих гениев, рассеянных по всем столетиям и все же хранящих друг другу верность, предводительствует безжалостно твердому олигархическому воинству, против которого нет иной защиты, кроме как временный самообман с помощью иллюзий. Но не будь этой иллюзии, и те упоминавшиеся уже умы среднего и нижнего миров не смогли бы вынести тяжести существования. Для них этот самообман — опьяняющий волшебный напиток, который они принимают, чтобы выжить. Если бы его сила вдруг иссякла, они бы тотчас же рухнули вниз с лестницы, за ступени которой они пугливо держатся. В этом сновидческом состоянии видятся им верхние ступени лестницы и гении, там стоящие. Но ослепленному иллюзией кажется, что они не так уж не далеки, что он видит темные пятна на их ликах, выражение низменных страстей в их чертах, что они завистливы и в постоянном раздоре друг с другом.

Таковы фундаментальные свойства историко-литературного исследования. Суждения, дошедшие до нас из древности, либо конгениальны, либо нет, в последнем случае они определяются как искажающие, обезличивающие либо как панегирические, микрологические, враждебные и т. д.

И здесь я сразу же хочу спросить: то, что скрывает от нас символический рассказ о состязающемся Гомере, — порождение ли это иллюзии или бесконечно ценное свидетельство одного великого гения о другом? Гомер, который

Унижая гения морально, они больше не чувствуют себя ослепленными его интеллектом, он кажется им доступнее.

NB. Необходимо яснее описать иллюзию: ее значение в истории литературы, связанное с ней стремление окрашивать все сверкающее в темные тона.

Умение не отчаиваться перед лицом общественного мнения есть свидетельство этического гения: это вообще не эстетическое суждение, потому что Гомер и Гесиод — только имена для художественного материала, они не обозначают формальных особенностей.

Только на вершине царит мир: в серединном царстве духа все сталкивается друг с другом в самой ожесточенной борьбе.

Все половинчатое, слабосильное, хромающее эти деспоты безжалостно давят: нет большего деспотизма, чем тот, что господствует в царстве духа. От них только одно спасение — слепота, иллюзия одиночки. Предаваясь иллюзии, ослепленный ею не видит пропасти.

В его глазах остается лишь счастливое ослепление.

Это предрассудок, будто бы господство великих существует по праву, предоставленному им суверенной массой: они призвали себя сами, как те семеро мудрецов древности, утвердившие свое право тем, что каждый передавал другому почетную золотую чашу и признавал за ним звание мудрейшего из смертных, пока круг не замкнулся в силу всеобщего закона: чтобы распознать мудрого, надо быть мудрым.

Великие гении непостижимы для обыкновенных человеконасекомых и абсолютно для них непредсказуемы. Если, несмотря на это, все же постепенно пробивает себе дорогу их правильная оценка, то лишь благодаря тем родственным душам, которые их поняли. Вся сумма эстетических суждений восходит к великим гениям: основных типов всегда немного. Потому-то так важно отношение гениев друг к другу. Их оценка подкреплена более сильным инстинктом и более глубокой сознательной способностью понимания.

Древние тщательно хранили такие суждения.

Не было бы ничего удивительного, если бы какой-нибудь грамматик выдумал встречу Гесиода и Гомера.

Непоколебимое и никогда не исчезавшее почитание Гомера греками древнейших времен — большая загадка (если это вообще имело место). Но единовластие Илиады и Одиссеи было признано лишь позднее, очевидно сочинителями киклических поэм. Это лучше всего показывает, какое высокое место они занимают.

Безусловное почитание Гомера у греков (даже в лучшие времена) — чистый инстинкт. Каким же виделся им этот гомеровский мир?

Поразительно! Сразу же на пороге греческой литературы стоит ее высший шедевр.

Тот, кто соглашается с общей оценкой великих художников и мыслителей, кто видит, что верные суждения о них являются достоянием всего образованного слоя общества, и не может не удивляться их распространенности, по зрелому размышлению придет не к более благоприятному мнению о вкусах vulgus, а к пониманию того, что источником верных суждений были те самые великие гении, об оценке которых идет речь. Тот факт, что верные понятия, закрепленные ими письменно или высказанные в устном общении, получают затем распространение, объясняется участием в этом тщеславия, душевной аффектации, нередко также и возникающей позднее рабской страсти к почитанию и т. д. Одинокие голоса этих мыслителей и художников заглушают шум мировой истории, как бы громко и беспокойно ни вела она себя с ее войнами и событиями государственного значения. Голоса эти пробиваются несмотря на то, что ограниченные головы, которые задают тон, поднимают вокруг каждого гения яростный скандал, несмотря на то, что суждениям его противостоят бесчисленные глупости и извращения, громогласно требующие признания и уважения своих прав; они пробиваются неуклонно и неколебимо, подобно звукам органа, пронзающим сумятицу других голосов, чтобы под конец победоносно утвердить свое величие. Господствующая эстетика любой относительно развитой культурной эпохи, поскольку она опирается на суждения и ценности, выраженные в великих шедеврах, есть не что иное, как догматически изложенное и систематизированное собрание высказываний, принадлежащих умам, способным формулировать суждения, — творцам тех же самых шедевров. Как таковая она, однако, никогда не завершена и всегда подлежит пересмотру, усовершенствованию силами последующих гениев.

Всякому творчеству свойственно нечто темное, стихийное. На глаза самосознания надета повязка. Гомер слеп. Это относится и к самым рефлектирующим эпохам. О сознательной эстетике эпохи Гомера едва ли возможно составить себе достаточно наивное представление. Там всё было инстинктом. Слушатели были еще менее способны к рефлексии: как дети, слушающие сказку, они оценивали певцов по степени увлекательности материала. Но сам певец стоял для них на заднем плане — интерес возбуждал материал. Разграничение своего и чужого у певцов этой эпохи еще не сформировалось.

Все мнения по гомеровскому вопросу, которые исходят из поэтического гения Гомера, дают ему неверное объяснение.

Характер материала, выраженный в старинной легенде об агоне:

Точка зрения Велькера,

Гофмановский «поэт» не нужен.

Нет никакого смысла говорить о соединении драмы, лирики и эпоса в древней героической песне. Ибо за драматическое здесь принимают трагическое, в то время как собственно драматическое есть лишь мимическое.

Потрясающий финал, phobos и eleos не имеют вообще ничего общего с драмой: им присуща трагедия, поскольку она не есть драма. Такой финал может иметь любая история: но скорее всего музыкальная лирика. Если медленное и плавное развертывание картины за картиной — дело эпоса, то в качестве произведения искусства он вообще стоит выше. Всякое искусство требует «выходить из себя», требует экстаза; отсюда следующий шаг ведёт к драме, поскольку мы не возвращаемся в себя, но вступаем в чужое бытие, в наш экстаз, поскольку мы ведём себя как околдованные. Отсюда глубокое удивление от драмы: почва уходит из-под ног, вера в нерасщепляемость индивида.

Так же и в лирике мы удивляемся тому, что заново ощущаем наши собственные чувства, получаем их отражёнными от других индивидов.

Возникновение основных законов драмы должно быть объяснено.

Большие сцены, что-либо изображавшие, уже были драмой.

Эпос хочет, чтобы картины вставали у нас перед глазами.

Драма, которая дает картины сразу же в движении —

чего я хочу, когда рассматриваю серию картинок в книге? Я хочу их понять.

Итак, наоборот: я понимаю эпического рассказчика и получаю в свои руки одно понятие за другим: теперь я помогаю себе, прибегая к фантазии, схватываю все вместе и имею картину. Этим я достиг цели: я понимаю картину, потому что создал ее сам.

Смотря драму, я исхожу из картины: если теперь я начну соображать, что означает то-то и то-то, я не получу никакого удовольствия. Это должно быть «само собою разумеющимся».

Должно быть, есть люди, которые вначале читают предисловие, прежде чем приступить к книге, при этом они не берут на себя обязательства ее читать. Есть, должно быть, другие, кто принципиально читает только предисловия. Они едва ли хотят чему-либо научиться, но чужие личности, особенно в пустопорожних, зазывающих и широковещательных предисловиях, вызывают у них любопытство, как и вообще жадный интерес к личному часто бывает причиной всей их.

Для того, чтобы первый тип знал, как я их ценю, а последний, как я их презираю, отныне в предисловии обо мне вообще не будет речи.

Древнейшие поэты.
Древние философы.
Древние

К истории поэтов и философов Греции.

Орфики.
Гомер и Гесиод.
Demokritea.

О положении философов в гражданской жизни. Положение поэтов.

Индогерманская эстетика: драма относительно лирики и эпоса.

Лаэрций.
Свида и Гесихий.

Введение. История развития эстетических воззрений у греков.

В связи с этим развитие представлений о древних эпических поэтах.

Аполлоническое развивается, становясь учением.

Гесиод относится к Гомеру, как Сократ к трагедии.